— Давай лучше возьмем еще пива и посмотрим что-нибудь. Кстати, как у тебя с похмельем?
— Нормально, — удивился Вова, — голова болит, слабость и озноб, жалость к миру и отвращение к себе. Или наоборот.
— А эти твои переходы из века в века? Не влияют?
— Не влияют. Я же говорю, целый день здесь — просто сон там. И наоборот. К тому же там я тоже пью, так что в любом случае просыпаюсь с похмелья.
— Ясно, — кивнула Марья.
— Почему ты спросила?
— Да так, — невесело улыбнулась смотрительница, — можно было попытаться проверить, что на самом деле сон, а что нет.
Вова с тревогой и жалостью посмотрел на нее. Девушка зябко обхватила себя за плечи. На шее под тонкой нежной кожей синели струйки вен.
— Успокойся ты. Ты настоящая, я уверен.
Марья фыркнула, — это твое «я уверен» совсем не добавляет уверенности.
Она сунула в карманы сигареты, кошелек и ключи. Сумочки у нее не было, — пошли уже.
У магазина, как водится, толпились алкоголики. Один из них — с львиной гривой черных сальных волос и странным синеватым румянцем на малиновом лице, сосредоточенно застегивал грязный пиджак и вполголоса напевал: «Эй-ой, да конь мой вороной! Эй-ой, да обрез стальной! Эй! Ой!» Больше он ничего не пел, только повторял эти строчки, а голос у него для мужественной песни был совсем неподходящий: плаксивый, с сентиментальными бабьими нотками.
Двое других спорили над сканвордом.
— Горный лев — это, бл*дь, кугуар.
— Дурак или чо? — заходился другой, — ягуар есть, а кугуара нету.
— Чо, не веришь? Я в свое время на биофак поступал!
— Поступил?
— Нет.
— Ну и о чем речь тогда?
Услышав кусок бесконечного спора, Вова резко повернулся к пьяницам.
— Что? — спросила Марья.
— Здесь есть вузы?
— Нет.
— Тогда нужно с ними поговорить.
Марья пожала плечами, а Вова направился к мужчинам.
— Вы поступали на биофак? — спросил он обоих, не зная, к кому обращаться.
— А что? — подозрительно отвечал светловолосый, с густыми грязными усами. Его собеседник лишь скептически улыбался.
— Тоже хочу поступить. Ищу репетитора, — нашелся Вова.
Усатый обиженно заморгал, второй издевательски расхохотался. Кажется, Вовины слова приняли за шутку.
— Вы где поступали?
— Не твое дело, — наконец выбрал линию поведения усач, — иди, иди отсюда.
— Проваливай, — поддержал товарища бритый, но при этом дружелюбно подмигнул Вове.
Не умея, да и несколько опасаясь навязываться, Вова вернулся к Марье.
— Ну что?
— Ничего. Они не захотели разговаривать.
— Кто бы мог подумать.
Вова вздохнул.
— Забей ты. Все это бессмысленно, все эти расследования. Отсюда не сбежать. И потом…
— Что?
— Будешь что-то искать, докапываться, — она в свою очередь вздохнула, — придется разговаривать с мэром.
Вова промолчал.
В магазине таинственно посверкивали темным стеклом ужасающе дешевые вина и портвейны, густым, средневековым коричневым светилось толстобокое пиво, кричали, как умирающие в муках, яркие коктейльные банки. А на фоне всего этого причудливого великолепия громоздилась обтянутая красным шерстяным свитером буйнокудрая женщина в самом расцвете сил. Щеки ее пылали румянцем, глаза светились зеленью, и когда она говорила, видно было, как в темной пещере рта тускло светится золото.
— Шесть «Сибирского», пожалуйста, — деликатно оттеснив от прилавка Вову, сказала Марья.
Продавщица сверкнула глазами и, ничего не отвечав, повернулась к полкам.
— С вас 120 рублей.
— Оно же по тридцать, — доставая кошелек, ответила благоразумная Марья, — получается, сто восемьдесят.
— Скидка, — загадочно отвечала продавщица и во рту у нее сверкнуло золото.
— Спасибо.
Продавщица промолчала, с невозмутимостью божества наблюдая, как Вова складывает бутылки в полиэтиленовый пакет.
Когда они вышли на улицу, из давешних алкашей присутствовал только один — тот самый бритый противник неудавшегося биолога. Он стоял, прислонившись к стене и запрокинув бледное худое лицо к солнцу. В пальцах у него истлевала сигарета и черная кожаная куртка была осыпана пеплом.
— Вы этому усачу не верьте, — сказал он, когда Вова с Марьей проходили мимо, — никуда он не поступал и вообще всю жизнь в Крайске прожил.
— Провокатор, — презрительно заключил свою речь худой бледный человек в черной кожанке и, сплюнув, быстро пошел прочь, так что Вова с Марьей не успели ничего ответить на этот неожиданный совет.
— И что это было? — спросил Вова.
— А кто его знает, — весело ответила Марья, — это Крайск, детка.
Вова рассмеялся и они пошли, оставляя за спиной длинные тени, навстречу теплому вечернему солнцу.
Проснулся Вова с одной мыслью: Как так вышло, что смотреть они решили «Про уродов и людей»? Все-таки совсем неподходящий фильм.
Вспомнив первые кадры, он поежился. Ну ладно, что поделать. Вова встал с постели, с отвращением обнаружив, что опять спал в одежде.
Нет, так дальше нельзя, — с неприязнью глядя на темный портрет неизвестного бородача, решил он, — я пусть и самозваный, но помещик. Да и вообще так жить нельзя.
— Марфа! — крикнул он во всю мочь.
