Тишина, только поскрипывает под январской вьюгой старый деревянный дом. Окна слепые от снега, только медная лампа нездоровым оранжевым заливает комнатку, смешиваясь по углам с жирной темнотой.
— Марфа! — еще раз крикнул Вова, холодея от тоски.
Тишина. Щурится неизвестный бородач с выраженными монгольскими скулами.
— Марфа!
Тишина, но… Вот поскрипывает лестница, вот шаркают по коридору маленькие частые шаги. Тук-тук-тук — стучится Марфа в дверь. Звук такой, что Вове представляется, что она стучит не рукой, а костью, туго обтянутой потемневшей кожей культей.
— Входи.
Темнолицая, сгорбленная старуха, вся в каких-то бесформенных многослойных одежках, входит.
— Доброе утро, — уже безо всякой барскости, а твердо, как с равным, как с врагом, чью силу ты знаешь, а в своей не уверен, начал Вова, — во-первых, мне нужна сменная одежда и белье. Белье обязательно!
Марфа бессмысленно глядела на него круглыми черными глазами.
Вова на миг запнулся, собрался с силами и продолжил, — во-вторых, чей это портрет? На двери, у вас за спиной.
Марфа улыбнулась темной щелью рта, моргнула и заскрипела в ответ, — это вашего батюшки портрет. Как же вы не признали-то…
Она захихикала; двигалась при этом только челюсть, механически качаясь на шарнирах. Звук был неестественный, будто у дешевой куклы. Отсмеявшись, Марфа неожиданно добавила, — белье принесу, подожди.
И ушла в черный провал раскрытой двери, все покачивая маленькой головой с расчесанными волосок к волоску сивыми прядями.
Вова перевел дух. Неудобно, конечно, с папашей получилось. Впрочем, полно, откуда ему знать, что это действительно Василий Ольницкий? Марфа могла и пошутить. Вова поглядел на бородача. Лицо, во всяком случае, не слишком аристократическое. Вот черт, да это же Достоевский! Тот самый знаменитый портрет. Это показалось Вове анахронизмом. Все-таки, к тому времени, как Достоевский прославился, Нечаев уже умирал от голода в Петропавловском равелине. А портрет, надо полагать, прославился еще позже.
Вова зябко почесался, поглядел на темноту по углам. Лампа моргнула и разгорелась ярче. Заскрипела лестница — возвращалась Марфа.
— Держи, — она сунула ему в руки желтоватый, сильно пахнущий затхлостью, но, кажется, чистый сверток.
— Поставьте, пожалуйста, самовар, — стараясь держаться на занятых позициях, сказал Вова, — я хочу с вами позавтракать и поговорить.
Марфа молча ушла.
Вова споро переоделся. Белье, виденное им прежде только в исторических кинокартинах — кальсоны с завязками и широкая рубаха с рукавами в три четверти, к тому же довольно ветхое, оказалось впору.
Вова скептически оглядел себя. «Зато по погоде», — утешился он.
Прихватив с собой лампу — на лестнице было темно — Вова сошел вниз.
На кухоньке помаргивала вонючая плошка, красноватым пламенным отблеском сиял толстопузый самовар, дергалось, будто в эпилептическом припадке, пламя крохотного свечного огарка.
На столе была деревянная миска с нарезанным сыром, серый, ноздреватый хлеб и вчерашние сушки.
Марфа бестолково хлопотала у закопченных развалин печи.
Вова сел, поставил лампу посередине стола, залив дергающуюся в тенях комнату ровным оранжевым светом.
— Чего хотел? — спросила Марфа, повернув к нему темное, широкое лицо.
— Почему вы помогаете Нечаеву? Почему не расскажете правды?
Марфа молчала.
— Вы боитесь его? И зачем вообще Нечаеву нужен самозванец? Вы видите, я с вами вполне откровенен и сам признаю свою неблаговидную роль. Но я ничего не знал о Евгении и ничего ему не должен, а вы были его няней. Вам доверили Евгения Ольницкого родители.
Марфа, кажется, скрипнула зубами — тягучий, тонкий звук.
Но Вова решил не сдаваться, — так почему вы ничего не делаете? Даже не пытаетесь?
— Помолчал бы ты лучше, — веско сказала старуха.
— Налейте чаю, — после секундной паузы сказал Вова, — я не знаю, как этим пользоваться, — указал он на самовар.
— Откуда ж ты такой приехал? — усевшись напротив Вовы, спросила Марфа.
— Издалека. Очень издалека. Оттуда, где таких, как Нечаев, давным-давно казнили и заморили по тюрьмам. Я могу помочь.
— Не можешь, — проскрипела Марфа, — сколько Нечаеву лет?
— Не знаю, — удивился вопросу Вова, — лет тридцать, может, чуть больше.
— Почти угадал, — кивнула старуха, — а мы с ним погодки, я даже позже родилась. Видишь, как он человека заездить-то может. Я теперь не то что в матери — в бабки ему могу сгодиться.
— Серьезно? — глупо спросил Вова.
— Серьезно-серьезно, — передразнила Марфа, разливая чай по неуклюжим глиняным кружкам, — серьезней некуда.
— Я тебе говорила вчера. Он бес, настоящий бес. Вьется, крутит вокруг… И смеешься над ним, а потом в силу входит, берет тебя под горло и ведет, куда ему нужно.
— И куда ему нужно?
Марфа молча подвинула ему кружку с чаем, покрутила миску с сушками.
Вова ловко раскурил трубку.
— Марфа, есть водка?
— Есть, — после паузы устало ответила старуха.
— Принеси, пожалуйста.
Марфа неприятно хмыкнула и скрылась за занавеской.
