— Ну да, — через какое-то время сказал Артем, — и правда, как в сказке получается. Воруете детей, не пускаете людей в лес. Молоко вам еще на крылечках не оставляют?
Аня ухмыльнулась, — не молоко, а водку и консервы. Приносят на опушку.
Они вышли из леса и побрели по заросшему высокой, росистой травой полю к видневшемуся впереди полустанку. Под ногами хлюпало и, как выяснилось, с неба накрапывал грустный серенький дождик.
— Ну все, — когда до полустанка оставалось еще метров триста, Аня остановилась, — дальше сами.
— Хорошо, — сказал Артем, — спасибо.
— Всегда пожалуйста, — улыбнулась Аня, — пока, — и мгновенно исчезла за шелестящим пологом дождя.
— Пока, — эхом повторил Артем.
— До свиданья, — хором сказали близнецы.
Измочаленная, раскисшая грунтовка тянулась по заболоченной буро-зеленой равнине. Впереди чернели на фоне закатывающегося солнца острые крыши изб. Вдоль дороги бродили на костистых, мозолистых ногах цапли и поглядывали круглыми птичьими глазами на пришельцев. Недоброжелательно так поглядывали.
— Не люблю я их, — вздохнул Авось.
— Что-то рано они в этом году, — невпопад согласилась Катя.
— И здоровые какие, — с опаской поглядывая на шлепающую за ними еще от школы птицу, сказал Авось, — что ей лягушки. Она зайцев может ловить.
Цапля приостановилась и пронзительно, недобро закричала.
Авось вздрогнул и приблизился к сестре.
— Не стыдно тебе? — укоризненно спросила Катя, — как ты такой в армию пойдешь?
— А я в армию не пойду, — заявил Авось, — у меня душа за Россию не болит.
Авось был единственный в своем роде восьмилетний диссидент. Цапель он боялся, а отстаивать свои убеждения, хоть перед всей Грязевкой, не боялся нисколечко. Хотя, в сущности, патриотически настроенные старшеклассники представляли для Авося много большую опасность, чем равнодушные цапли. Но, как уже было сказано, цапель Авось боялся, а людей — нет.
— Смотри-ка, огонек, — сказала Катя.
Размытый желтый цветок колыхался на буром, мутно зеленом фоне. И виделся черный силуэт у костра.
— Слышь-ка, играет, — удивился Авось.
И правда, ветер донес до них обрывок простой и радостной мелодии.
О тебе узнал я/Во вчерашнем странном сне/Все, что я увидел/Будет вечно жить во мне.
Доносился тонкий красивый голос.
— Пошли? — оживленно кивнул Авось.
— Нет, — сказала Катя, — домой пора. И вообще…
— Да брось ты, — сразу забыл все свои страхи Авось, — это наши, с Грязевки.
— Если и с Грязевки, то не наши, а наш, — заметила Аня.
Но Авось уже кричал и размахивал руками, смело разгоняя цапель — с себя ростом, если не выше.
— Авось! — не строго, а скорее обреченно прикрикнула Аня и поплелась, хлюпая резиновыми сапогами, за ним. Не брат, а наказание какое-то.
А Авось уже несся вперед по заболоченной, раскисшей равнине к мутному желтому огоньку. И причудливыми взвихрениями вился за ним его красный дождевичок.
Катя невольно ускорила шаг. Авось был уже далеко и ближе к незнакомцу, чем к ней. Конечно, бояться вроде бы нечего. Грязевка, она Грязевка и есть, но все же…
Катя вдруг поняла, чем ее так тревожит костер, и пустое небо, и мчащийся впереди огромной алой бабочкой Авось. Это желтое, напоенное горячечным жаром, пятно на мутном фоне коричневых и тускло-зеленых пятен напомнило ей картину «Отчаяние». Художника Катя не помнила (хотя он был какой-то знаменитый), но помнила саму картину и картина была страшная.
— Авось! — крикнула еще раз Катя, и мальчик приостановился, а красный дождевичок, взметнувшись последний раз, опал. Обольщаться, впрочем, не стоило: Авось продолжал идти к костерку. И музыка — простая, веселая и очень бодрая, юная, что ли — теперь звучала намного громче.
Голос был тонкий, нежный, но с какой-то хрипотцой в глубине.
Авось отдышался и снова побежал. Краем глаза он видел далекие черные крыши родной Грязевки и заходящее за ними солнце.
Пел сидящий у костра дядька и по голосу слышно было, что он улыбается. Авось мчался вперед, из-под резиновых сапожек летели во все стороны мутные брызги и пустое, далекое небо равнодушно, неумолимо темнело.
— Ой, — сказал Авось и остановился, — а вы кто?
Дядька был незнакомый и совершенно точно не Грязевский. Хотя бы потому, что никто в Грязевки, даже старики, шляп не носил. А этот был в черной круглой шляпе. Из-под шляпы торчали в разные стороны сальные патлы и торчало лицо, поросшее войлочной щетиной.
— Я — путешественник, — улыбнулся дядька, показав очень большие и очень белые зубы. Ни у кого в Грязевке таких зубов тоже не было.
— Ясно, — растерялся Авось, — а я мимо проходил… И слышал, как вы играете.
