— Мы поняли, кто вы. Вы — это кусочек нового мира. Цыпленок, разбивающий тесную скорлупу. Свежий росток в умирающем отравленном лесу, — голос его, то глухой и торжественный, то срывающийся на неприличный щенячий визг, мало сейчас отличался от голоса обыкновенного ребенка, вдохновенно и взволнованно рассказывающего что-нибудь скучное. Разве что воздух чуть посвистывал во вспухших ранах на щеках.
— Но вы существуете и можете существовать, только если будем мы. Потому что я — Смерть, а она, — он указал на Гипнос, — сон. И мы пришли сломать старый мир, чтобы вы и такие как вы могли стать новым.
Некоторое время Аня молча глядела на него.
— Ладно, посмотрим, — наконец сказала она, обращаясь, правда, больше к Артему, чем к мальчику — Чтобы вы понимали ситуацию ясно: мы не можем рожать здесь. А дело должно быть продолжено. Лес будет защищен, — и отвернулась, считая, видимо, дальнейшую дискуссию непродуктивной.
— Спасибо, — сказал Артем Гипнос, — ты можешь еще что-нибудь сделать?
Девочка поняла его. Задумалась, потом ответила, — нет. Нет ничего, чтобы могло нам помочь.
И неуверенно добавила, — и вообще, лучше бы уйти с миром.
— Кто бы спорил, — проворчал Артем, — только кто ж нам даст?
Он кое-как сел, спросил у охранницы, — курить-то хоть можно?
— Курить? — удивилась Аня, — нет.
— А если я закурю, будешь стрелять?
— Нет.
Артем улыбнулся, вытащил сигареты и закурил.
Помолчали. Гипнос тревожно поглядывала на них, Танатос снова погрузился в неподвижность.
Артем докурил и с простодушной улыбкой протянул окурок Ане, — затуши, я не знаю, где здесь.
Он сам не понимал, откуда взялась в нем эта странная дерзость. Может быть, подумал он, это естественная реакция человека на неволю. И пулю (пусть резиновую) в живот.
Аня с сожалением поглядела на него, — думаешь, скоро помирать, так все можно?
— Думаю, да, — кивнул Артем.
— Одеяла сдвинь, затуши в земле.
Артем пожал плечами и вдавил и так уже умирающий огонек в твердую, утоптанную землю.
— Окурок в карман, — добавила Аня.
— Иди на х*р, лол, — даже удивился такому предложению Артем.
Спорить Аня не стала; впрочем, бросать окурок на одеяла или даже оставлять под ними Артему было неудобно, так что через какое-то время он и сам пихнул его в карман.
На этом общение и завершилось. Дальше сидели в тишине.
Приглушенные, доносились звуки нехитрой лагерной жизни: мерно и лениво кололи где-то дрова, звенела мандолина, потрескивал костерок, иногда ветер доносил негромкие голоса, один раз — звонкий хохот.
Полог откинулся и в заполненной вечерним солнцем щели возникло вытянутое бледное лицо, обрамленное длинными рыжими волосами и рыжей же бородой.
— Не устала? — спросил Ян.
— Нет, а долго еще?
— Нет. Говорят, бросался?
— Ага.
— Смелый…
— Жалко убивать будет? — саркастически перебил его Артем.
— Может, и не придется, — оптимистически заявил Ян, впервые обратив внимание на пленника.
— Так сколько еще? — спросила Аня.
— Да все уже. Пошли.
Оказывается, порядок выхода был строго регламентирован. Ян вышел первым, отошел от шалаша шагов на пять и, вынув лук, нацелил его на проем.
Затем вышла Аня (наказав: «сидите, пока не позовут») и, отдернув занавешивающую вход ткань, встала сбоку.
— Старый! — крикнула Аня.
— Старый, выходи! — повторила она, явно дурачась.
Артем наконец сообразил, что обращаются к нему, кивнул детям и вылез.
— Встань здесь. Левее, — сказала Аня.
— Надо же, какие предосторожности, — как мог ядовито сказал Артем.
— Это для того, чтобы вас не связывать, — серьезно ответил Ян.
— Мальчик! — крикнула Аня.
Жмурясь на солнце, Танатос вылез из шалаша.
— Девочка!
Тихая и серьезная, вышла Гипнос. Солнечные зайчики прыгали на ее белом лице.
— Гуськом за Яном, — указала Аня. В руке ее клацнул (звук этот отозвался быстрой ноющей болью у Артема в животе) пистолет.
— Не понимаю, на фига тебе эта штука, — вдруг сказал Ян.
— Это оружие.
— Шляпа какая-то, а не оружие. Только лес беспокоишь грохотом. И воняет она.
— Пошли уже, а?
Под ногами шуршали бурые прошлогодние листья и Артем видел, что кое-где из-под них пробивается молодая трава — бледная худосочная поросль, производящее почему-то отталкивающее впечатление своим упорным жизнелюбием. Золотилось вечернее уже солнце, и далеко-далеко над голыми черными кронами высилось чистое густо-синее небо. Пахло костровым дымом, весной и — еле уловимой гнилью.
Они прошли по дну лощины, поднялись в густые заросли ив и одичавших яблонь и вышли вдруг на небольшую, очищенную от листьев и крепко утоптанную полянку.
На расстеленных тряпках цвета хаки сидели все старые знакомцы: рыжая Яна, Черная Борода с арбалетом на коленях, обритый мальчишка с серой кожей уроженца русской деревни, баюкающий на ладони какую-то букашку. И — сновидец Ваня. У него было вытянутое интеллигентное лицо, к которому отчаянно не хватало очков, длинная русая борода и растерянные зеленые глаза. Из всех присутствующих он один был без оружия.
— Вот они, — сказал Ян, — встретили их в лесу, — невесть кому пояснил он.
— Ладно, — Ваня рассеянно почесал бороду, — садитесь пока.
