Но едва капитан начал свой рассказ, Жан Вемез резко перебил его. Как можно обвинять в порочности ребенка, погибшего в столь раннем возрасте?! Фабрегасу едва удалось успокоить бывшего начальника, поделившись с ним своими собственными сомнениями.
– Дослушай до конца, Жан, и потом скажи, что ты обо всем этом думаешь. Хорошо?
Жан молча кивнул. Тем не менее, когда рассказ был окончен, он продолжал молчать.
Фабрегас чувствовал нарастающее смущение. Хотя он всего лишь пересказал чужие слова, ему казалось, что он и сам очернил память невинных. Солен и Рафаэль, какими бы «манипуляциями» они ни занимались, прежде всего жертвы. Девочка одиннадцати лет была убита, и, что бы ни говорили о ней сегодня, она не заслуживала такой смерти. Ее брат так и не был найден. Если он остался в живых, страшно даже представить, в каких условиях он мог вырасти.
– Люс Лессаж говорила тебе что-нибудь, позволяющее заподозрить такие вещи?
– Нет, – слабым голосом ответил Жан. – Ни Люс, ни Виктор, ни кто-либо еще.
– Тогда зачем, по-твоему, Кристофу понадобилось все это выдумывать?
– Не знаю. Если у него нет алиби на момент убийства Арно Белли, может быть, он таким образом пытается выстроить себе защиту. Других соображений у меня нет. Кстати, ты спросил его, где он находился на момент исчезновения Зелии и Габриэля?
– Он переслал мне свой еженедельник. Я пока еще не все изучил, но сдается мне, что оттуда мы не почерпнем ничего ценного.
Жан пристально смотрел на свою чашку кофе, уже почти опустевшую, словно надеялся узнать что-то путем гадания на кофейной гуще. Затем, не поднимая глаз, он все тем же угасшим голосом спросил:
– Ты помнишь, что нам рассказывал Виктор?
– О чем?
– О причине своей ссоры с детьми всего за несколько дней до их исчезновения?
Фабрегас попытался восстановить в памяти тот разговор с Виктором и вдруг почувствовал, как по спине течет струйка холодного пота, несмотря на летнюю жару.
– Он запретил им принимать ванну вместе!
– Вот именно, – кивнул Жан.
– Думаешь, он тоже понял, что в их поведении что-то не так?
– Или понял… или увидел своими глазами.
– И он тебе об этом не сказал? – удивился Фабрегас.
– Жюльен, у тебя пока нет детей, но я уверен, что ты способен поставить себя на его место. Какой отец признается в том, что подозревает своих детей в инцесте? Не я, во всяком случае!
– Даже если это помогло бы найти твоего сына?
– А чем это может помочь? – резко спросил Жан. – Что нового нам это даст, кроме ощущения, что мы извалялись в грязи?
Фабрегас уже собирался сказать, что чем больше знаешь о жертве, тем легче понять мотивы преступника – сам Жан ему это и объяснял, когда был его начальником, – но передумал и промолчал. Поскольку никто не мог подтвердить эти обвинения, не имело смысла настаивать.
– Ты понимаешь, что мне придется снова допросить Виктора? – вместо этого спросил он.
– Понимаю…
– В твоем присутствии или нет – решать тебе.
Казалось, Жан взвешивает все «за» и «против» такого предложения. Хотел ли он в самом деле все узнать? Тридцать лет он потратил на поиски близнецов – и вот теперь нескольких слов его старого школьного друга может оказаться достаточно, чтобы пересмотреть все с самого начала…
– Если я и буду присутствовать, то не затем, чтобы помочь тебе. Я не собираюсь добавлять этому человеку страданий – после всего, что он уже перенес…
– Я этого от тебя и не требую, Жан.
Вопрос был решен, и они договорились зайти к Виктору ближе к полудню – в это время он наверняка будет дома. Фабрегас даже на минуту не подумал о том, стоит ли везти его в жандармский участок или являться к нему на виноградники и там допрашивать в присутствии наемных работников. Нет, этот человек заслуживал того, чтобы разговор, возможно, очень тяжелый, состоялся у него дома, где ему будет легче выдержать новый удар.
Официант не спешил принести счет, и Фабрегас воспользовался этим, чтобы расспросить Жана о Пьере Бозоне.
– В твоем списке подозреваемых был школьный учитель близнецов. Наверняка ты его подолгу расспрашивал?
– Подолгу, и не раз.
– И он никогда не говорил ничего плохого о близнецах?
– Никогда! Ты думаешь, я бы не обратил внимания? Строго между нами: если это сделал он, меня бы это не удивило. Он выглядел, пожалуй, самым подозрительным из всех.
Фабрегас попытался мысленно реконструировать эту ситуацию. Итак, школьного учителя подозревают в том, что он похитил и убил двоих детей. Он хорошо их знал, поскольку видел каждый день в своем классе. Вся Франция оплакивает Солен и сравнивает ее с ангелом. И вот в такой ситуации этот человек описывает близнецов как двух малолетних извращенцев, любителей жестоких проделок. Разумеется, это вызвало бы подозрение у кого угодно, поскольку выглядело бы как самооправдание преступника.
– А его жену ты допрашивал?
– Только ради того, чтобы она подтвердила алиби мужа. Других причин ее допрашивать у меня не было.