Однажды после второго приема таблетки я поехала в библиотеку, чтобы сдать книги. За стойкой была Виви. Шелля нигде не было. Выкладывая книги, я спросила в шутку у Виви, не уволили ли его. Виви серьезно на меня посмотрела.
— Ты не слышала? — спросила он. — Он болен. Тяжелые побочные явления: потерял ориентацию во времени и пространстве, почти ничего не соображает. Не может даже встать с постели.
— Да что ты говоришь! Как давно это началось? Я тоже участвую в этом эксперименте и…
— И волнуешься, не случится ли с тобой то же самое? Не случится.
— Откуда ты…
— Если у тебя нет побочных явлений, значит, тебе дают плацебо. Не спрашивай, откуда я это знаю, потому что я не знаю. Но все указывает именно на это. Часть испытуемых сразу изменились: они то веселились как полоумные, то рыдали так, что их невозможно было унять. В первые дни Шелля как будто подменили. Я помогала разбирать старые газеты и сортировать новые фильмы. Он был в прекрасном настроении, шутил, смеялся, а потом вдруг начал уставать и потерял интерес к работе. Потом стало еще хуже: у него появились проблемы со зрением, бедняга не мог рассчитать расстояния и все время натыкался на мебель, падал, переворачивал шкафы. И при этом все забывал. В конце концов он перестал ходить на работу. И Шелль не единственный. Тот мужчина, такой грустный, который сидел напротив нас на празднике, он в точно таком же состоянии — не может подняться с постели.
— Эрик! — воскликнула я. — Ты об Эрике!
Сердце сжалось от резкой боли, я схватилась за стойку, чтобы не упасть.
— Откуда ты это знаешь? — спросила я.
Виви с улыбкой ответила, что, работая библиотекарем, можно много чего узнать. Она рассказала еще о паре участников эксперимента, но я уже не слушала. Все мои мысли были об Эрике. Я думала о том, каким несчастным он был после смерти Вани. Как нужна была бы она ему сейчас, как нужны были бы ему человеческая любовь и забота.
Я собрала группу друзей — Эльса, Лена, Юханнес и Педер, — и мы пошли навестить Эрика. Это было в девять вечера. Я уже успела сходить в спортзал, поужинать и принять последнюю на сегодня желтую таблетку.
Эрику было еще хуже, чем я думала. Он нас не узнал. И не только потому, что у него были проблемы со зрением и его трясло, но и потому, что у него, по всей видимости, было не все в порядке с головой. Он ничего не помнил. Он просто не помнил, кто мы такие. Даже Педера он не узнал.
— А-а-а… — промычал Эрик и расплылся в улыбке, когда мы вошли в его спальню, предварительно поговорив с координатором в очках в большой черной оправе, который выполнял роль сиделки, помогая ему есть, мыться и ходить в туалет.
Его широченная улыбка говорила о том, что впервые за долгое время он был рал. Но Педера он называл дядей Юнасом, Юханнеса — папой, Эльсу — мамочкой, а меня почему-то — фрекен Снорк или мадемуазель. Лене он вообще ничего не сказал, но весь покраснел и застенчиво отводил взгляд каждый раз, когда она с ним заговаривала.
Мы вышли от него в мрачном настроении. Юханнес, выбрав момент, когда никто нас не слышал, прошептал:
— Это вопрос нескольких дней.
Я посмотрела на него, но ничего не ответила. Вместо этого я подошла к медбрату, который уставился в телевизор, и просила его:
— Насколько это серьезно?
— О чем вы?
Я присела на диван рядом с ним:
— Эрик станет снова нормальным?
Медбрат с фамилией Поттер на табличке странно посмотрел на меня — одновременно сочувственно и отстраненно.
— Никто не знает наверняка. Но мне кажется, что нет.
И после паузы он добавил очень тихо:
— Я видел рентгеновские снимки.
Он наклонился вперед, прокашлялся и очень быстро и тихо проговорил — я едва успела расслышать:
— Абнормальная атрофия, — снова сделал вид, что закашлялся, и добавил: — Мозг словно съежился внутри.
Я знала, что такое абнормальная атрофия мозга: мозг все уменьшается и уменьшается внутри черепа, пока от него ничего не останется[3]. Это характерно для болезни Альцгеймера и ничем не лечится. Я видела множество пациентов с такой болезнью, когда подрабатывала в больнице.
Поттер положил руку мне на плечо и уже обычным тоном сказал:
— Вам не стоит волноваться. За ним хорошо ухаживают. И сами видите — ему весело.
Я кивнула, хотя прекрасно знала, что пациенты с болезнью Альцгеймера чаше бывают несчастными, чем счастливыми. Словно прочитав эти мысли, Поттер добавил:
— Он все время рад. Поразительно.
Мне показалось, что Поттер просто хочет утешить меня.
— Они прекратили эксперимент? — спросила я.
— Нет, эксперимент продолжается.
— И что, Эрик тоже продолжает принимать по три таблетки в день?
— Конечно, я же сказал, что эксперимент продолжается.
Поттер улыбнулся, но как-то отстраненно, и я поняла, что пора уходить. Мне оставалось только подняться и выйти, напоследок попросив Поттера все-таки заботиться об Эрике. В гостиной ждали остальные.
— Что тебе сказали? — спросил бледный как мел Педер.
— Он ничего не знает, — я решила не выдавать медбрата, который сильно рисковал, рассказав мне правду. — Но его состояние внушает мне опасение.
