Время шло. Время летело. Дни пролетали как воздушные шарики. Они заполнялись пустыми часами перед компьютером под картиной Майкен, часами, проведенными в экспериментах и исследованиях, часами на прогулках, в спортивном зале, в бассейне, в кабинете психолога, в маникюрном кабинете, на массажном столе и в сауне. Вечера были заняты кино, библиотекой, ужинами, разговорами. Ночи пролетали, заполненные занятиями любовью, шепотом, поцелуями и снами. Дни и ночи превращались в недели, недели — в месяцы. В конце каждого месяца появлялись пять, шесть или семь новых жильцов, и снова был праздник с танцами и развлекательной программой. Каждый месяц сколько-то жильцов уходили, чтобы больше никогда не вернуться. Среди них все чаше оказывались мои знакомые. Но я не могу вспомнить, когда точно они уходили из моей жизни. Не потому, что я все забываю, нет, но память избирательна, к тому же в нормальной жизни она опирается на времена года: именно к ним привязаны наши воспоминания. Я помню, например, что отца хоронили осенью: клены на кладбище были красно-оранжевыми, на улице свежо и прохладно, а небо — ярко-голубое и без единого облачка. А мама умерла в начале следующего лета, когда рапс только зацветает, а школьники уходят на каникулы. Я пом ню, что Нильс впервые пришел ко мне в гости ранней весной, потому что показывала ему подснежники, и я помню, что он не хотел верить, что это и в самом деле подснежники, так как почему-то думал, что их истребили; и мне пришлось пойти в дом за книгой по ботанике, чтобы доказать ему это. Я въехала в свой дом поздней осенью, когда поля опустели и тяжелые комья глины застыли в предвкушении первого снега. В ту же зиму у меня появился Джок. Я помню, как убирала снег с ветрового стекла и расчищала дорожку к машине, прежде чем поехать за ним в собачий приют. Но когда вспоминаю свое пребывание в Резервном банке, памяти не на что опереться, потому что здесь нет времен года. В Блоке есть только дни и ночи. Единственное, что здесь меняется, это свет и тьма. В нашем зимнем саду все всегда цветет или зацветает, но ничто не вянет, не сохнет и не умирает. В нашем зимнем саду никогда нет зимы.
Однажды после ланча я совершала привычную прогулку по саду и оказалась в цитрусовой роще. Я бродила между деревьев, словно сошедших с полотен импрессионистов, и думала о Майкен и Джоке: о Майкен — потому что она обожала импрессионистов; о Джоке — потому что ему понравилось бы поднимать в воздух облачка белых лепестков. Я подняла глаза вверх и смотрела, как эти лепестки, словно белые снежинки в безветренный день, медленно кружились и падали мне на волосы, на лоб, на брови, на ресницы, на губы… Я стряхнула их и огляделась. Мужчина в круглых очках и униформе сотрудника стоял в отдалении и наблюдал за мной. Поттер.
— Привет! — крикнул он и помахал мне.
Подойдя ближе, спросил:
— Как дела?
— Хорошо, — ответила я. — А у тебя?
— Ну… — он уставился в землю и сделал глубокий вдох. — Это ужасно — то, что произошло.
— Ты об Эрике и других?
— Да. Таких ошибок не должно быть! Не важно, тестируют ли эти препараты на «ненужных», или на крысах, или на обычных людях. Это просто безответственно, мерзко, гадко… расточительно… — от волнения юноша не мог подобрать слов.
— Да, — согласилась я, — это все равно что выбросить все деньги, потраченные на эксперимент, в море.
— Я говорю о людях, а не о деньгах.
— Люди и есть деньги. Капитал, — ответила я. — Как и время, которое тоже деньги.
Поттер покачал головой.
— Люди — это люди, — серьезно произнес он. — Жизнь.
— Да-да, — ответила я. — Конечно.
— Я хотел уволиться, — продолжал Поттер, которому, очевидно, надо было выговориться, — не могу видеть, как с вами здесь обращаются.
— С нами хорошо обращаются, — сказала я.
— Ты так думаешь? — он выглядел удивленным и даже разочарованным.
— Да, — ответила я, — если сравнивать с тем, как с нами обращались в обществе. Здесь можно быть собой. Во всех отношениях. Здесь никто не будет тебя высмеивать, не будет над тобой издеваться только потому, что ты не такой, как все. На меня не смотрят как на пятое колесо, как на инопланетянина, с которым не знают, что делать. Здесь я такая же, как все. Меня принимают всерьез. Я могу позволить себе пойти в поликлинику или к зубному, к парикмахеру или на маникюр. Я могу ужинать в ресторане, ходить в кино и в театр. У меня полноценная жизнь. Меня уважают.
— Да?
— Да, если сравнивать с прошлым существованием.
Поттер внимательно посмотрел на меня:
— Понимаю.
Я перевела разговор на другую тему:
— Так почему ты не уволился?
— Не мог позволить себе оставаться без работы. Мы с партнершей ждем детей — близнецов. Нам нужен свой дом.
— Вот как. Я понимаю, — солгала я.
Он рассмеялся. Я улыбнулась. Мы распрощались, и я снова пошла в рощу. Я шла по траве, словно покрытой моросью, и внезапно ощутила такую сильную тоску по зиме, по колючему холоду, по замерзшим щекам, варежкам, шарфу, шапке и маленькой собачке с черными и коричневыми пятнами и виляющим хвостом, несущейся с радостным лаем по первому снегу и тыкающейся мордочкой в мокрые сугробы!
И меня осенило.
