– Она ими еще не наелась? – с сильным раздражением огрызнулся Христофоров, но потом, словно опомнившись, отложил конфету. – Отдай ей.
– Ты сам ее угости, – попросила мать. – Это же твоя дочь.
Христофоров допил пиво и бросил косой взгляд на ее сумку.
– Ну как же ты теперь-то будешь? – переживала за его судьбу женщина.
– Помру я, Мария, – уже с налетом театральности произнес Христофоров.
– Чем же тебе помочь? – расстроилась она, понимая, что вообще-то помочь нечем.
– Еще месяц назад врач в госпитале сказал, что мне мясо нужно есть для поправки, а я так его и не ел. Теперь и вовсе не выжить.
– Да где же мясо достать? – сокрушенно закачала головой Мария. – Если бы я могла, я бы все для тебя сделала.
– Красиво заявлено, – ухмыльнулся Бронислав, – а на деле пустые слова.
– Вовсе нет! – обиделась женщина. – Просто я сейчас ничего не могу для тебя сделать.
– Можешь, – возразил Христофоров.
– Что? – не поняла Мария.
– Принеси мне вашу кошку, – ошарашил ее Христофоров.
– Барматуху? Зачем?
– Это единственное, что спасет от смерти меня, – умоляюще посмотрел на нее Христофоров.
Мария поняла, ужаснулась и замолчала, не зная, что ответить отцу своей дочери. Отношение Петраковых к Барматухе уже давно было как к члену семьи. Кошка последний месяц не реже двух раз в неделю приносила в комнату худющих крыс, которые неведомо как еще оставались в блокадном городе. Это позволяло их семье поддерживать жизненные силы. С другой стороны, кошка оставалась всего лишь животным…
– Вот-вот, а ты говоришь, что все для меня сделаешь, – съязвил Христофоров.
– Ну… – все никак не могла определиться женщина. – Она же кошка, сегодня пришла, а завтра может и не прийти…
– Завтра ее другие поймают и съедят, – жестко произнес Бронислав.
– Да как я ее поймаю? – зацепилась за последнюю отговорку Мария. – По всему городу искать?
– А не надо искать, она в подвале продуктового магазина живет, оттуда и крыс вам таскает, – удивил Христофоров осведомленностью. И признался: – Я вчера ее выследил. Но ваша кошка ко мне не подходит, сколько я ее ни подманивал. А к тебе мигом прибежит.
– Жалко ее, Броня, – вздохнула женщина.
– Конечно, пусть по подвалам рыскает, может, до победы доживет, – чеканя каждое слово, произнес Христофоров. – А когда наша дочь вырастет, ты не забудь ей рассказать, на что ты променяла жизнь ее отца.
Бронислав Петрович впервые произнес «наша дочь», и Мария согласилась. Они договорились вечером встретиться у магазина.
Всю дорогу обратно мать с дочерью ехали молча. Только у самого дома Катя вдруг прижалась к Марии и прошептала очень тихо, словно извиняясь за детскую шалость:
– Не отдавай нашу Барматусю дядьке. Он плохой, хочет ее съесть.
– С чего ты взяла?
– Я слышала нечаянно.
– Тебе показалась, не говори ерунды, дядя пошутил.
Все оставшееся до вечера время Мария беспокоилась, что дочь станет рассказывать об их визите к Христофорову и о подслушанном разговоре, поэтому она ни на секунду не оставляла ее наедине с другими членами семьи. Но опасения не оправдались – Катя принялась играть с Андрейкой в госпиталь, обматывая ему голову кухонными тряпками, словно тяжелораненому бойцу, и полностью забыла о произошедшем.
В субботу утром решено было поехать на рынок, чтобы обменять муку на свечи и лампадное масло. Баба Фрося отвесила на безмене два килограмма драгоценного продукта, передала Зарецкому, и они с Николкой тронулись в путь. Из-за того что трамваи не ходили, прохожих на улицах было чуть больше, чем обычно. Последние две недели прекратились воздушные налеты, и люди как-то успокоились. Правда, обстрел из дальнобойных орудий продолжался, но они не шли ни в какое сравнение с теми разрушениями, которые несла вражеская авиация.
В кармане Ванькиного тулупа лежал двухсотпятидесятиграммовый кусок хлеба, аккуратно завернутый в чистую тряпицу. Хлеб испекла Ефросинья, и Цыган сэкономил его для Насти. Выпекаемый бабой Фросей хлеб не шел ни в какое сравнение с тем мокрым и безвкусным, которым отоваривали карточки, и молодой человек знал, как обрадуется изголодавшаяся девушка гостинцу. Спутники не разговаривали, чтобы экономить силы, но на подходе к Кузнечному рынку оба чувствовали себя уставшими.
Народу на рынке было много, не менее двух тысяч человек, а товару – на несколько десятков дореволюционных золотых рублей. Процветала меновая торговля. Предметы первой необходимости – керосин, дрова, табак, спички, одежда, обувь и разные хозяйственные вещи – предлагались в обмен на сельскохозяйственные продукты. Самый большой спрос был на жмыхи, самовары и печки-буржуйки. За деньги можно было купить только из-под полы, то есть тайком. Деньги потеряли свое свойство универсального товара вследствие боязни торгующих быть обвиненными в спекуляции и подвергнуться аресту. Меновая же торговля не преследовалась милицией, а продажа по спекулятивным ценам всегда означала одно и то же.
