Во время таких клоунад Блондинка-Актриса была разговорчива, как никогда, словно на нее нисходил прекрасный демонический огонь. Сквернословила, говорила вульгарные вещи. Порой работники Студии были в шоке, но все равно смеялись, смеялись до слез. Уайти говорил с упреком, как престарелый дядюшка:
– Вот что, мисс Монро. Вы ведь это просто так говорите, не всерьез. Если б вы не были Мэрилин, кем бы вы тогда были, а?
Ди-Ди, утирая слезы, говорила:
– Мисс Монро! Ну что за жестокие слова. Любой из нас, любой человек в этом мире с радостью оттяпал бы себе правую руку, лишь бы попасть на ваше место. И вы это прекрасно знаете.
Приуныв, Блондинка-Актриса запиналась:
– О!.. П-правда знаю?
Некоторые письма, адресованные Мэрилин Монро, были не столь восторженными. Скорее агрессивными или даже слегка неприличными – особенно те, в которых говорилось о физических данных актрисы. Другие приходили от душевнобольных, и помощники старались их припрятать. Однако, стоило ей узнать, что от нее скрывают какие-то письма, она требовала принести их, и немедленно.
– Может, у них есть что мне сказать? Может, мне следует это знать?
– Нет, мисс Монро, – мудро отвечала Ди-Ди, – такие письма не о вас. Они о придуманном образе.
Однако же есть в этом что-то приятное,
– Как кинокритики. Некоторые обожают Мэрилин, другие ее ненавидят. Но как это относится ко
Блондинка-Актриса никому об этом не рассказывала. Сделала исключение лишь для Бывшего Спортсмена, когда тот стал ее любовником и (ей нравилось так думать) лучшим другом, ибо Бывший Спортсмен мог такое понять. Она сказала, что перебирает груды писем от чужих людей в надежде увидеть знакомые имена: имена из прошлого, имена, которые свяжут ее с прошлым. Разумеется, некоторые ей писали, в основном женщины, выросшие из девочек, с которыми она ходила в среднюю школу в Ван-Найсе, и в ту, для младших школьников, на Эль-Сентро-авеню, и еще в ту, для самых маленьких, на Хайленд-авеню. («Ты всегда была так хорошо одета, мы знали, что твоя мама работает в кино и однажды ты тоже станешь актрисой».) Писали также старые знакомые из Вердуго-Гарденс (но от таинственно исчезнувшей Гарриет не было ни слова); писали женщины, заявлявшие, что бывали с Баки Глейзером и Нормой Джин на двойных свиданиях еще до того, как те поженились. Их имен Блондинка-Актриса никак не могла припомнить. («Кажется, тогда тебя звали Нормой Джин. Вы с Баки были такой хорошей парой, мы очень удивились, когда вы развелись. Кажется, тогда была война???») Элси Пириг тоже написала, причем не один раз, а несколько:
Дорогая Норма Джин, надеюсь, ты меня помнишь? Надеюсь, не сердишься на меня? Нет, догадываюсь, что все же, наверное, сердишься, ведь за все эти годы ты не написала мне ни строчки. Хотя знаешь, где я живу, и телефон у меня прежний.
Блондинка-Актриса порвала это письмо в мелкие клочки. До сих пор она не понимала, как сильно ненавидит тетю Элси. Когда пришло второе письмо, а потом третье, Блондинка-Актриса торжествующе скомкала их в кулаке и швырнула на пол. Ди-Ди была заинтригована:
– Ой, мисс Монро! От кого это, с чего вы так огорчились?
Блондинка-Актриса затеребила губу. Была у нее такая бессознательная привычка, словно, как говорили наблюдатели, она проверяла, на месте ли губы. Она сморгнула слезу:
– От моей приемной матери. Я тогда была девочкой. Сиротой. Она пыталась поломать мне жизнь, потому что ревновала. Выдала меня замуж в пятнадцать, лишь бы я убралась из дома. Потому что ее м-муж влюбился в меня, вот она и р-р-р-ревновала.
– О мисс Монро! Какая печальная история.
– Была печальная. А теперь – нет.
Уоррен Пириг, разумеется, не написал ни разу. И детектив Фрэнк Уиддос тоже. Из всего множества парней, с которыми она встречалась в Ван-Найсе, написали ей лишь Джо Сантос, Бад Скоки да некий Мартин Фулмер, которого она не помнила. Мистер Хэринг так и не написал. Ее обожаемый учитель английского, которому она, похоже, очень нравилась. «Наверное, теперь я ему отвратительна. Я так далека от всего, чему он меня учил».
