Сполоснув руки и обтерев их бумажным платочком из кармана (злопамятная, но запасливая!), блондинка задрала голову и сунула указательный палец прямо в зрачок. Потом склонила голову и уцепила что-то в углу глаза двумя пальцами и выбросила в траву.
— А ты разве линзы не в футлярчик их складываешь? — полюбопытствовал я, наблюдая за ее манипуляциями со вторым глазом.
— От них теперь один вред. И вообще, если честно, в сельве очки безопаснее, — она посмотрела на меня чуть прищуренными близорукими глазами и подошла к своему рюкзаку.
В нем обнаружился твердый футляр с очками в изящной металлической оправе. Почему-то в очках Келли выглядела еще беззащитнее. Потом она вынула свернутый бинт и открутила достаточно длинный кусок. Все с интересом наблюдали за ее манипуляциями. Когда «хлеб» уже есть, хочется зрелищ. Келли сняла с головы мой венок, сложила бинт вдвое по ширине, наклонила голову, пропуская его по лбу, и завязала на затылке, как японскую хатимаки.
— Пот замучил, — призналась она американцу.
— А можно мне так же? — попросил он, откидывая голову. Мол, завяжи сама. А то у меня подмышками где-нибудь получится.
И она повязала!
А он оторвал цветок от моего венка и сунул ей за ухо под повязку!
— А мне? — возмутился я. Почему я не догадался первым?
— А у тебя итонский галстук есть, — сообщила мне блондинка, с чувством выполненного долга вынула из самодельного чехла, притороченного к поясу, выкидной ножик и со счастливым предвкушением на лице взяла в руки гранадилью.
…Кстати, а откуда у модного дизайнера из Парижа выкидной нож?!
После трех сочных фруктов идти никуда не хотелось. Хотелось прилечь и уснуть, хотя за ночь я выспался, как сурок к марту-месяцу. Однако убедить в этом организм, накачанный фруктозой под завязку, оказалось не под силу. Организм жаждал срочно усвоить, что перепало. Все осоловело моргали, разговоры затихли, и лишь шлепки по всё еще голодным двукрылым нарушали безмолвное умиротворение.
Но путь — не сон, не он тебя одолевает, а ты его. Пришлось расталкивать моих «коммандос». Чуть ли не на пинках поднимать. Никто идти не хотел. Чуть ли не хором предлагали устроить лагерь прямо здесь, возле еды. Причем у меня было такое ощущение, что Отавиу подключился к этому саботажу исключительно, чтобы расшатать мои нервы и статус лидера. Но, шатай — не шатай, а рожденный повелевать при виде шавки хвост не поджимает. Через десять минут все стояли злые, но собранные и загруженные второй порцией фруктов. Больше запас — тяжелее нести. Сошлись на золотой середине: каждый взял ровно столько, сколько съел, плюс один. На перекус по пути.
Идти было непросто. Еще пару раз мы делали привалы, но короткие. Возвышенность, по которой мы поднимались, довольно резко поднималась вверх. Впервые я был рад выступающим змеям-корням, которые, словно ступени стремянки, помогали ногам справиться с крутизной. Когда подъем внезапно закончился, сменяясь небольшим спуском, а затем довольно сухой и ровной поверхностью, стало ясно, что на сегодня всё. Предложение устроить привал было встречено всеобщим ликованием, тихим и вялым по причине измотанности ликующих.
Лес неуловимо изменился. Кажется, деревья стали немного ниже, а кроны — более ажурными. Света стало больше, хотя день давно перешагнул середину. Духота и влажность, душившие в низине, ушли. Мы поднялись достаточно, чтобы климат из тропического стал терпимым. Слепни пропали совсем. Остались только изнуряющие мелкие москиты, но и их поголовье уменьшилось. Эндрю признал, что это место для стоянки гораздо приятнее, чем то, где мы перекусывали фруктами. Тут все вспомнили про гринадилью, и съели те, которые были предназначены для перекуса по дороге. И занялись обустройством на ночлег.
Келли, вернувшись из похода за дровами без дров, но c черной кривой штуковиной, радостно заявила, что это дикий кешью.
— Он же не съедобный, — просветил нас колумбиец на предмет местной флоры.
— Сырой несъедобный, — поправила его француженка. — А если на костре запечь, то очень съедобный. И скорлупа будет легче колоться, — поделилась она неизвестно где и когда полученным опытом.
В итоге ее отправили в экспедицию по сбору орехов. За дровами, кстати, ее не посылали. Думаю, это был такой эвфемизм к выражению «сходить в кустики».
Мы с Эндрю натянули веревки над разгоревшимся костром и развесили сушиться одежду. Я зарядил ружье и прислушивался к лесу, настраиваясь на охоту.
Было тихо.
Слишком тихо.
И Келли с Отавиу ушли довольно давно.
Колючее щупальце дурного предчувствия коснулось сердца.
— Я пойду посмотрю, как там, — неопределенно сказал я американцу.
— Да. Мне тоже что-то не нравится, — неожиданно поддержал меня он.
Я шел скорее наугад, лишь в целом придерживаясь направления, куда изначально направилась Келли.
Услышав впереди треск веток, я обрадовался. Понапридумывал себе черт те что. Но следом послышался сдавленный стон, и я перешел на бег.
