Провожая меня в Верею, Дроздов строго напутствовал: «Никакого секса. Чтоб даже им не пахло! Я приеду проверю. Имей в виду, я сразу почувствую, витают ли там сакральные энергии». Не скажу, чтоб Андрей был ханжой. Просто он таким способом старался заставить меня не испускать женственные флюиды, притягивающие к себе мужиков. Но это не зависело от меня, я ещё не имела власти над энергиями и испускала оные независимо от своего желания. Кроме того, в подругах у меня была Ленка Буробина - молодая, черноокая и явно сексапильная дивчина, на которую тут же положил глаз наш режиссёр. Я тоже оказалась предметом вожделения нескольких мужчин, один из которых, популярный актёр приятной наружности, проявлял особую настойчивость. Таким образом, мы были окружены вниманием, и нам приходилось отбиваться от частых приглашений в дом отдыха. Правда, несколько мероприятий мы всё-таки почтили своим присутствием, позволив себе немного пококетничать и пофлиртовать разнообразия ради.
Обычно мы вечера предпочитали проводить вдвоём. Намаявшись и наобщавшись за день, мы с удовольствием вели тихие разговоры, сидя друг напротив друга на своих железных койках, прижавшись голыми стопами к прохладной земле утоптанного пола. Однажды, когда мы так сидели, попивая кофе, занавеска на дверном проёме всколыхнулась, и между нами, чуть ли не наступая нам на ноги, прошествовал здоровенный ёж. Он деловито обшарил комнату своим подвижным носиком и устроился под столом. Так и гостил у нас несколько дней, а потом отправился дальше по своим делам.
Нам нравилось такое незамысловатое житьё. В выходные, которые случались, как правило, неожиданно, по техническим причинам или из-за отсутствия актёра, мы гуляли по Верее, на окрестных полях и в лесочке. Многих местных жителей через некоторое время мы уже знали в лицо, как и распорядок их жизни. По утрам нам обычно встречался местный батюшка - высокий красавец, всегда окружённый шумной толпой тёток, мало похожих на прихожанок. Казалось, они гурьбой только что вывалились из какой-то пивнушки и продолжают своё мероприятие на церковном пороге. Весь этот гомон смешивался с мычанием коров и блеянием овец, никогда не менявшим свой утренний маршрут мимо церкви и нашего дома.
Поздно вечером, если «творюги» не соблазняли нас на очередную пьянку, мы шли на окраину города к болоту - слушать лягушек. Никогда не предполагала, что эти противные на вид земноводные в пылу любовной страсти так красиво поют, выводя чуть ли не соловьиные рулады.
С Ленкой мы очень сдружились. Не знаю, как она, но я не чувствовала нашей разницы в возрасте - а ведь мне было уже 35, а ей всего 25 лет! Как-то после моего очередного рассказа о приключениях юности она сказала: «Знаешь, мне кажется, я какая-то часть твоей Ольги!» Она имела в виду мою умершую подругу, которую я часто упоминала. Я была тронута до слёз.
К Ленке я относилась очень хорошо. Наверное, так относятся к любимым сёстрам, несмотря на то, что по статусу она была моей непосредственной подчинённой.
Ленка была и первым читателем, вернее, слушателем моего труда.
Парадоксально, но я не запомнила этого, как выясняется теперь, судьбоносного и величественного момента, когда книга полилась на бумагу. Всё было очень просто и незаметно. Откуда-то взялись толстая тетрадь (наверное, купила) и настоятельная потребность писать. И я принялась записывать туда всё, что мне «приходило»: Зона за Зоной, Качество за Качеством. И сама удивлялась, как всё получается красиво, подчиняясь определённой системе, складываясь в понятия, точно согласуясь между собой. Вслед за Пушкиным мне хотелось воскликнуть: «Ай да Ленка! Ай да молодец!»
Безусловно, я понимала, что я пишу «не сама», а принимаю информацию, которую уже собственными усилиями превращаю в слова. Иногда понятия легко облекались словами, а порой подбирать их было нелегко. Я считала, что знания «спускаются» от Небесной Иерархии, а куратором, руководителем ко мне «приставлен» Фаюм, или Гермес (его же имя). К нему я и обращалась с вопросами, если мне что-то было непонятно. Письмо моё не было машинальным, я старалась понять всё, что пишу. Но обычно писать было легко, и работа напоминала записывание собственных мыслей. Причём потребность писать настигала меня в самое разнообразное время, чаще всего на съёмочной площадке. И я усаживалась на узел из брезентовой плащ-палатки, в котором были уложено запасное военное обмундирование, доставала из своей непременной корзины тетрадь с клеёнчатой обложкой и, положив её на колени, принималась писать.
Вокруг «смешались кони, люди», но я становилась совершенно глухой к внешним раздражителям, не слышала ни шума боя, ни разрывов петард. Зато открывался внутренний слух, и я строчила до тех пор, пока не иссякала информация и не прекращался поток энергии.
