- Давайте по глоточку… А потом женщины на кухню - готовить, а мужчины - накрывать стол… - распоряжался Стас, открывая бутылку коньяка и разливая всем понемногу.
Эту рюмку я запомнила на всю жизнь - маленькая, плоская, на тонкой изящной ножке, наполненная янтарной жидкостью. Роковой глоток коньяка подействовал через полчаса, когда мы были заняты приготовлением праздничных угощений. Я даже помню в зеркале в коридоре свое осунувшееся лицо с широко распахнутыми глазами - “что со мной?”; чей-то голос рядом: “Господи, ты даже вся позеленела!” Кто-то довёл меня до туалета, а потом, заботливо накрыв, уложил в тишине за закрытой дверью в детской.
Новогоднюю ночь я провела в тёмной комнате, то впадая в забытьё, то выплывая из липкого тумана, чтоб поблевать на снег через открытую фрамугу и с завистью прислушаться к шуму за дверью. И только когда за окном установился ровный серый рассвет, я смогла выползти из своего укрытия. Для меня новый год как бы и не наступил - я не слышала ни боя курантов, ни поздравления Брежнева.
“Как встретишь Новый год, так его и проведешь!” - эта поговорка полностью оправдала себя.
25 января мы уехали в дом отдыха под Москвой: я, Женька, Стас и Витька. Я взяла половину отпуска на Трёхгорке и собиралась неделю провести на природе, а затем сопровождать Стаса в командировку в Грузию. А около 12 ночи нам позвонили и сообщили, что умерла Ольга. Хотя мы знали, что она заболела корью, из-за чего пред отъездом я не могла её навестить, всё равно это было ужасающей неожиданностью. Дальше всё было как в тумане. Мы вернулись в Москву на какой-то попутной машине. Была уже ночь, и мы направились ко мне домой, а наутро пришли к Ольгиным родителям. Жили мы тогда рядом: я на проспекте Вернадского, а они на улице Удальцова. Помню Евгению Григорьевну, сидящую в кресле и кутающуюся в серый пуховой платок, которого раньше никогда у неё не видела. Глаза просто сумасшедшие - рассказывает без всякого выражения в голосе, как Олечка сняла колечки и передала ей: они мешали. Потом ночь накануне похорон: мы с Наташкиным мужем Гоги дежурим около гроба. Родители спят в соседней комнате, а мы то сидим в ногах покойницы, то отправляемся на кухню выпить очередную чашку кофе и выкурить по сигарете. Заплакала я только тогда, когда гроб выносили из квартиры. Помню сугробы вокруг тропинки на Немецком кладбище, между которыми движется цепь провожающих. Я плетусь где-то в конце этой очереди, прижимая к груди горшок с примулами, невесть как оказавшийся в моих руках. Потом кто-то подхватывает меня и выталкивает вперёд к могиле. Какие-то торжественные слова говорит мой отец (наши родители дружили уже тогда). Поминок я не помню совсем. После похорон мы вернулись в дом отдыха. Гуляли по заснеженному лесу, катались на коньках, сидели на концертах. Всё, как обычно.
“Почему я не чувствую горя, не убиваюсь, как положено?”, - думаю я. Ощущаю себя как-то странно, отупело, слегка кружиться голова. Я стою перед зеркалом, расчесываю волосы.
- Смотри, у тебя седой волос, а вот ещё! - и Женька, подошедшая сзади, выдёргивает из моей головы два длинных белых волоса.
С тех пор они так и вырастали, два седых волоса на макушке, пока не смешались с остальными такими же на моей поседевшей с возрастом голове.
- С таким давлением надо в больнице лежать! Как вы только ходите: 70 на 40! - восклицает медсестра в доме отдыха, проводя положенный профилактический осмотр.
Потеря Ольги не сразу дошла до моего сознания. Похороны были позади, и как будто бы ничего не произошло, только пустота где-то в глубине естества… Окружающее перестало радовать, но и горя не ощущалось. Все чувства притупились, в том числе и отношение к Стасу претерпело изменения, потеряв остроту чувств и перейдя в разряд привычки и, в какой-то мере, в безразличие.
Мы, как и собирались, вылетели в Поти, где уже чувствовалась весна. Впечатления от путешествия уже не вызывали прежней радости, которые раньше всегда присутствовали при встрече с новыми городами. К тому же я обнаружила, что беременна. И это тоже не прибавило оптимизма, так как означало новые проблемы и неприятные хлопоты.
В первый же вечер мы решили посетить местный ресторан. Женщин в зале вообще не было, за столиками сидели компании грузин, сразу обратившие на нас внимание. Не успели мы сесть, как нам прислали бутылку вина, которую официант посоветовал принять во избежание неприятных инцидентов. Группа мужиков, вальяжно развалившихся своими круглыми животами за соседним столом, человек десять, раскланялась с нами, подняв тост за гостей их города. Следующим шагом было приглашение нас пересесть на свободные места за их столом, в чём тот же официант порекомендовал не отказывать. Вино лилось рекой, хозяева произносили тост за тостом, которые мы были обязаны благодарственно поддерживать, причём стоя.
Я никогда раньше не пила столько сухого вина, которое казалось мне почти водой. В конце концов, я не заметила, как опьянела. Тут как раз подняли тост за Сталина. Моя хмельная душа не стерпела, и я, покачиваясь и расплёскивая свой бокал, поднялась:
