Она забралась на толстый, туго скрученный тюк. Глубоко вдохнув, проговорила, закрывая глаза:
– Кла-аасс! Лезь ко мне.
Я хитро улыбался, давая понять, что мне от нее нужно, запрыгнул к ней и прижался к упругим ногам.
– Может, на всех тюках перепробуем? И на каждом по-разному? – искусительно тянул слова.
– Я не против, милый, всю ночь заниматься любовью.
Насмешливость в голосе настораживала. Я не мог попасть на ее волну. Загадочная ухмылка и далекий взгляд мимо меня вызывал неловкость.
Ее запах слился с пахучим сеном, мягко расшевеливая желание. Шея накалялась от каждого поцелуя. Она шумно выдыхала. Наш многозначительный профиль был виден издалека. Но меня это факт не смущал. Словно существовал только этот момент.
Куда еще романтичнее?! Одежда и волосы смешались с травинками и трубчатыми стеблями. Но мы довольные вытряхивали приобретенные дары лугового сена. Становилось холоднее. Ночное светило медленно перемещалось. Задорная Катя постреливала глазками с лисичьими ужимками.
– Что ты веселая такая, не пойму?
– Потому что люблю тебя.
Нечего не шевельнулось. Фраза словно с телевизора, ненастоящая, пустая. И моя болтливая сущность не смолчала:
– Чему-то другому радуешься, чуйка.
Как бы обращаясь не ко мне шепотом:
– Тебя не обманешь, – тихонько сказала она.
Остальные пару часов провели в нашем пристанище. Смотрели сводки в интернете. Катя выбирала, где бы хотела жить, а ее мама помогала, высылая варианты на выбор. Звала меня с собой. Настолько уверенная, будто нас там уже встречают. Один вопрос не дает покоя. Зачем? Зачем, я ей нужен? Ведь чувства не проведешь. Она не любит меня. Зачем ей бедный, нерешительный парень? Единственное, что связывало нас сейчас – беременность. Та ниточка, которая не отпускает. Возможно, единственная причина, по которой мы сейчас находимся в одном помещении. И ведь я тоже не люблю; так, полюбляю. Сын Кати меня бесит, бабушка хороша, как собеседник. И все. Вот весь багаж любви.
Меня пугали неизбежные мучения. Даже в мыслях не мог принять ее семью. Как же тогда жить? И зачем? Все только лишь из-за ребенка. Насильно, без любви и радости. Тошнотворное чувство мутило от подобных размышлений. Снова необходима жертва, как на языческий алтарь. Не чья-то, а моя собственная.
Зимой я с мамой выходил на пробежку. Нам нравилось поговорить, пройтись по кругу стадиона. Нередко вспоминали прошлую жизнь с отцом. Излюбленной темой стали наши отношения с Катей. Я сам заводил эти разговоры, иногда просто, чтобы выговариваться. По собственному малодушию рассказывал больше чем нужно, ища поддержки в лице матери. Разгорались споры в этой связи, обвинения, часто противоречия. Одним словом, хаос по поводу отношений между мной и Катей.
– Ты себе противоречишь. То жалуешься, то защищаешь ее. Определись.
– Хорошо, – начинал я, – скажи мне, почему отца сразу не бросила, как только поняла, что жить с ним невозможно?
– У нас по-другому было. Я боялась. Не хотела на маму проблемы вешать. А тебя ничего не держит. Стоит только сказать ей, и отношения кончены.
В такие моменты жалел о сказанном. Душевная боль только раздувалась, и становилось хуже. Может, материнская ревность? Я же один у нее. Иногда, казалось, мама стеной становилась между нами и жестко давила на меня.
Кажется у папы, была похожая ситуация. Он тоже не радел от тягот уготованных семьей. Ему важнее его интересы и друзья, от них он не мог отказаться. А мы ему мешали, вот гнев и падал на раздражающий объект, на нас. Трезвый терпел, а пьяный…
Я считаю это трусостью. Потому что трусы агрессией зарабатывают уважение. Подавляют, терзают. Трусы и только они рождают в сердцах страх, чтоб даже не хотелось говорить, но чувствовать себя перед ним виноватым. Сильный человек не позволит поднимать руку на женщину или оскорбить. Унизить ребенка он не может ни своего, ни чужого. Но доблестно и мужественно несет ответственность за совершенные дела. Переносит тяготы и оберегает от всякого зла.
Мама вроде согласилась с рассуждением.
– Вот, мам, стараюсь не быть трусом, – убеждал я. – Все образуется. Мы все разные люди. Главное не сдаваться.
Тогда не знал, как обернется. И не представлял, каким трусом окажусь.
В третий раз мы встретились поздно, около полуночи. В руках темнели две бутылки безалкогольного пива.
– Ты зачем деньги тратишь? – налетел я.
Несколько дней назад Катя жаловалась, что совсем нет денег, но второй вечер продолжает привозить пиво. За такси в одну сторону платит тоже она.
У меня работы так и не было, поэтому из последних запасов оплачивал Катины поездки. А в последний вечер даже этого не смог сделать.
– Опять ругаешься. Милый, перестань, – гипнотизировала она.
– Катюш, я просто переживаю.
– Не волнуйся, все в порядке. Ты же мне давал три тысячи.
– Когда это было? В июне!
– Ты чего придираешься? Я завтра уезжаю.…Хочу побыть вместе…
