— По идее должно быть бесплатно… — замялся Витя. — Но вопросы труда и зарплаты у нас пока полностью не решены… Ведь одно дело лампочку в телевизоре сменить, а другое — сшить шапку или хотя бы платье — разница? В дальнейшем надеемся этот вопрос утрясти, а пока приходится платить друг другу… Но без вымогательств всяких. По твердым государственным расценкам, и работа добросовестная, не тяп-ляп. Видал качество?
И Витя ткнул пальцем в свою шапку.
— Как же ты научился?
— Да меня один скорняк разволновал. Я, понимаешь, за свой счет три раза отпуск брал, в районы ездил шкурки добывать. Сколько мучений видал: в милицию меня забирали, а один шкурник, к которому я домой явился, спихнул меня в погреб и велел жене ошпарить кипятком — думал, что подослан из охотинспекции! Насилу переубедил! Приобрел семь шкурок как раз на шапку, прихожу к скорняку, а он: тут отрежется, там отрежется, давай еще три шкурки!.. А у самого глаза так и забегали, как у жулика! Я показал ему шиш и ушел. Думаю: неужели я с техническим образованием не сумею шапку сшить?.. Достал книжку «Кустарь-надомник», в двадцатые годы издана, и — видишь?
Витя горделиво поправил свою шапку.
— А мне сошьешь? — спросил я, захваченный идеей.
— Запросто! — ответил Витя. — Согласно государственным расценкам!
Целый год я искал шкурки. Я брал отпуск за свой счет и ездил в глубинные районы, где среди озер и болот модный зверек ондатра скрывается от целой армии шкурников, за которыми в свою очередь охотились местные шерлоки холмсы и приезжий левый покупатель. Не стану описывать все приключения, которые я там пережил: как меня укусила неизвестная собака, когда я удирал от дружинника через проходные дворы; как в станционной уборной меня душили одичавшие от гонений шкурники, приняв за корреспондента журнала «Охота»… Словом, семь шкурок я достал — золотистых и сверкающих!
В ближайшее воскресенье я отправился с ними к Вите Кошкину.
Витя сидел за столом, заваленным, как у настоящего скорняка, меховыми обрезками, и пытался смонтировать из микроскопических кусочков нечто цельное, работая с тщательностью и кропотливостью художника, создающего мозаичное панно. На болванках торчали две уже готовые шапки.
— Как БВУ? — спросил я. — Процветает?
— Распалось БВУ… — сказал Витя, печально махнув рукой. — Исхалтурились все… Художнику моя жена дала импортный лак для себя, а он этот лак — в заначку, а ей облил волосы какой-то не то политурой, не то клеем, еле-еле потом керосином отмыли! А Вовка-лекальщик совсем обнаглел, дерет почище Эльвиры Трофимовны и материал портит, потому что набрал заказов со всего города, даже по ночам на машинке строчит! Мечтает уйти с завода, да боится, как бы не причислили к тунеядцам…
— А как аспирантка?
Витя вздохнул:
— Та, конечно, делает все аккуратно. И в это время любит во всех подробностях рассказывать, отчего с мужем развелась. Ты же знаешь, какая у меня жена: отсталый элемент!.. Все понимает по-своему и, конечно, скандалит. Даже к матери временно переехала… Та — тоже все понимает по-своему и тоже скандалит… и мне какой прок выслушивать мемуары аспирантки о ее бывших и текущих мужьях, мне интересней с умным человеком поговорить о науке, о спорте…
И мечтательно заговорил:
— А парадокс Эйнштейна — любопытная-таки штука! Не только в смысле алиментов, а, например, в смысле пенсионного стажа: слетал, положим, на месяц, а на земле за это время пенсионный стаж накопился. Сила, а? Можно также положить какую-то сумму на сберкнижку, прилетишь, когда на земле уже лет двести пройдет — это сколько процентов накапает? Да привезти еще чемоданчик шкурок от тамошних зверей…
Покончив с парадоксом Эйнштейна, мы приступили к моим шкуркам.
Витя долго вертел их, ерошил, нюхал, поворачивал так и этак, почему-то поминутно взглядывая на свою незавершенную меховую мозаику, наконец, сказал:
— Маловато на шапку… Понимаешь: животы отрежутся, бока отрежутся. Еще надо бы три шкурки…
При этом глаза у него забегали, как у жулика. Я молча показал ему шиш, забрал шкурки и ушел. Теперь вот ищу книжку «Кустарь-надомник», изданную в двадцатые годы…
Мастер бондарного цеха Андрей Ильич выступает на цехкоме, который собрался, чтобы обсудить поведение ученика Федьки Петрова.
Федька обвиняется в том, что пьяным явился на завод, шатался по территории, горланя частушки, и нагрубил инженеру, обозвав его сопливым интеллигентом.
Сейчас Федька понуро сидит на табуретке, свесив между колен сцепленные кисти рук и уставясь на грязные носки своих громадных сапог. Вся его долговязая фигура выражает страдание и раскаяние.