«Да… Тот день стоил ожиданий…» – Гриммджоу, к своему изумлению, заговорил об их решающей битве, как и прежде, до рассекречивания Куросаки, с особым пиететом, с трепетным замиранием сердца, с щемящей болью во всех ранах, оставивших след на его теле. Конечно, это было здорово, почувствовать не скуку, а настоящий азарт в борьбе, столкнуться с равной силой, которая не заставляла тебя сдерживаться или изворачиваться. Куросаки стала единственной, кто сражалась с ним на равных, кто действовала так похоже и с таким же упоением, что и он… Мужчина ли, женщина ли – какая разница? В тот момент Гриммджоу наслаждался соперником, в котором без труда читал такой знакомый бешеный восторг от резни в его желтых зрачках и столь же желанную и неуемную волю к победе в его глазах карамельных…
Последние ярко возникли в его памяти. Сначала из времени все той же первой встречи, когда он неистово избивал синигами, а его глаза продолжали смотреть так, будто считали, что еще смогут его победить... Потом те же глаза, вспыхнувшие ярким огнем нетерпения и требовательности, когда Тоусен прервал их ознакомительную схватку... Затем снова и снова, встречаясь в бою, эти карамельные глаза не теряли дерзости и некоторой надменности, вызывавшие в противнике лишь желание отвечать и проучить их самоуверенного хозяина... «А, может, они всегда так смотрели?!» Хотя нет… Гриммджоу вспомнил глаза Куросаки, как раз, в тот момент, когда они, едва теплые, мучительно медленно теряли свой прежний запал, свой жар, свое солнце, отдавая его куда-то ввысь безучастного голубого неба Лас Ночес, фальшивого, как и вся природа Куросаки…
«И все же нет…» – Устало сел арранкар на какую-то заброшенную в песках Уэко Мундо корягу. Если бы это все было только притворством, он бы никогда не застрял в них, в той бесконечной глубине, на дне которых пытался и таки выудил остатки достойнейшего из своих противников. Пускай им двигал эгоизм, но Джагерджак и впрямь не мог позволить Куросаки так просто уйти, отдав свой предсмертный взгляд какому-то безразличному небу, а не его гордым голубым глазам. Да, в тот миг, Гриммджоу искренне желал, чтобы его глаза, ядовито-голубые, с насмешкой и с победой провожали последний вздох временного синигами…
Он представлял одно, а получилось другое. В кривом зеркале, исполняющем желания, поверженным оказался сам Секста и это на его угасавшие с каждой новой минутой глаза лился карамельно-теплый взгляд, лишенный всякой издевки или злорадства. Пускай в них разливалась жалость, но благородство Куросаки нисколько не ранило гордости поверженного врага, которого он уважал до последнего, в которого верил, которого ждал…
Джагерджак сжал голову руками, зарываясь пальцами в колючие сине-голубые пряди, надавливая ладонями на виски побольнее, точно желая лопнуть заполнивший, как воздушный шар, образ дерзких, не сдававшихся глаз, точно желая выдавить из черепа все бесконечные мысли, связанные с ними и беснующимся комом крутящиеся в его голове.
Губы растянулись в саркастической ухмылке. Парадокс, что за последнее время он думал о стольких вещах, о которых прежде его разуму не было никакого дела. С появлением Айзена, Эспады, той рыжей «принцессы», ее спасителей и самой Куросаки, Гриммджоу «вырос» из того законсервированного состояния дикой пантеры. С завидным постоянством, с присущей своенравностью, с неограниченной волей он двигался вперед, открывая для себя много чего незнакомого и нового: чувства, эмоции, впечатления, слова…
«Разве на это способен был обычный пустой?» – Терзался он вопросом. «А необычный?..» Мысль о давно потерянной душе для арранкара казалась смешной и попросту нереальной. Но анализируя день за днем происходившее, злясь, но, все же пытаясь разобраться во всем, чтобы понять и докопаться до какой-то надуманной им самим истины, Гриммджоу стал задумываться об этой эфемерной неуловимой вещи все чаще и чаще.
«Что есть душа?» Вряд ли это что-то видимое или ощутимое на запах, вкус, прикосновение. Скорее, люди, постоянно упоминавшие эту субстанцию, связывали с ней определенные ощущения… Какие? Очевидно, те, которые несвойственны пустым, давно утратившим свои души, и знающим о них только по оставленному на теле следу в форме отвратно черной дыры…
Но Гриммджоу не был бы Гриммджоу, если бы все оставил как есть, просто примиряясь с тем, что должно, просто не стараясь жить иначе. Пытливый ум и животное рвение однажды уже перевели его на высший эволюционный уровень, так почему он должен был пренебрегать возможностью стать еще лучше, сильнее, разумнее, величественнее. И пускай королевская амбициозность гнала его за превосходством, тонкий ум Гриммджоу всегда умело распоряжался любыми полученными знаниями, любыми достижениями… Все, что происходило с ним, совершенствовало его, и он стремился к этому, поскольку давно перерос уровень ненавистного арранкара.
