Но меняется и сам Бакмэн: совсем другой генерал останавливается на круглосуточной заправке, рисует на листке бумаги сердце, пронзенное стрелой, и отдает чернокожему, как знак любви. Бакмэн, повстречавший чернокожего на заправке – совсем не тот Бакмэн, что в начале и в середине книги: он пережил полное преображение. Просто сам этого не осознает. Лишь Джейсон Тавернер, когда-то знаменитый телеведущий, который проснулся однажды утром и обнаружил, что никто в мире никогда о нем не слыхал, – лишь Тавернер, чья популярность внезапно и таинственно растворяется в воздухе, понимает, что существуют несколько альтернативных реальностей: при беглом чтении две, но если внимательно прочитать финал – их оказывается по меньшей мере три. Лишь Джейсон Тавернер помнит. Это основной сюжет романа: однажды утром Джейсон Тавернер, популярный теле– и радиоведущий, просыпается в спальном мешке в затхлом номере дешевой гостиницы и обнаруживает, что все его документы исчезли и, хуже того, никто никогда о нем не слышал – по какой-то загадочной причине все население Соединенных Штатов в одно мгновение линейного времени полностью и повсеместно забыло человека, чью физиономию на обложке журнала Time без малейшего труда узнал бы любой читатель. В этом романе я говорю: «Целое население большой страны, страны размером с целый континент, может проснуться однажды утром, полностью забыв то, что вечером все прекрасно знали, – и никто ничего не заподозрит». В романе забыли популярную теле– и радиозвезду – это важно лишь для самой звезды (точнее, бывшей звезды). И тем не менее здесь я в замаскированном виде излагаю свою гипотезу: если (говорю я) целая страна может за одну ночь забыть что-то одно – значит запросто сможет забыть и что-то другое, гораздо более важное. Может быть, то, что важнее всего на свете. Я пишу об амнезии у миллионов людей, о вложенных им, так сказать, фальшивых воспоминаниях. Тема ложных воспоминаний также постоянно звучит в моих книгах все эти годы. Как и у Ван Вогта. Однако можно ли рассматривать это как серьезную возможность, как то, что действительно может произойти? Кто из нас задавался таким вопросом? Никто – включая и меня вплоть до марта 1974 года.
