— А вашу детскую комнатку на антресолях завтра приготовим, уберем, печь протопим, как следует, — тараторила Груня, — а барыня-то, как вернется, и получше вам спаленку определит.
Она остановилась перед кроватью, задумавшись.
— Что же, белье постельное и ночное вам барынино, пожалуй, взять придется… Сейчас принесу.
Озабоченно вздохнув, Груня вышла за дверь. Ее сомнения были понятны Кате. Предоставлять гостям постельное белье было не принято, эти принадлежности считались такими же интимными, как и нижнее белье. А поскольку Катя не была в родительском доме много лет, никаких своих вещей у нее тут давно не водилось. Получается, она в родном доме та же самая гостья, подумала Катя. Разве что белье ей все-таки согласились предоставить…
Пока вернувшаяся горничная стелила ей постель, добросовестно взбивая подушки и перины, Катя расхаживала по комнате, молча прислушиваясь к хохоту и громким голосам гвардейцев, доносившимся снаружи. На языке вертелось множество вопросов, но она решила оставить их до утра, — слишком хотелось спать.
Наконец с помощью горничной она начала снимать одежду, готовясь ко сну. И когда на девушке остались только сорочка и панталоны, Груня вдруг в изумлении замерла:
— Царица небесная!
Катя бросила на нее непонимающий взгляд.
— Екатерина Юрьевна, да где же вы взяли тряпицу эту срамную? — Груня покачала головой, в ужасе глядя на Катины панталоны. — В штанах же этих одни только непотребные женщины ходят, эти, как их? Кар…кур…
— Куртизанки? — с невинным видом подсказала Катя.
Возведя глаза к потолку, Груня троекратно перекрестилась:
— Вот-вот! Они самые. Не дай Бог барыня увидит, что тогда будет!..
Катя молча стащила панталоны и швырнула их через всю комнату:
— Да не нужны они мне, пропади они пропадом! Я простыла в дороге, вот и надела для тепла.
— Для тепла лучше юбок нижних побольше надеть, — нагнувшись, горничная подняла и скомкала «срамную тряпицу». — Вот барыня, дай ей Бог здоровья, приедет и займется вашим гардеробом…
Умывшись, Катя вынула шпильки из волос, распустила тяжелую, черную гриву и нырнула в постель. Оказавшись на умопомрачительно-мягкой перине, укрытой свежей простыней, под теплым одеялом, хранившим слабый аромат лаванды, она издала стон наслаждения.
— Ах, Екатерина Юрьевна, устала, ясочка моя, — тихонько рассмеялась Груня. — Снов вам сладких, да чтоб жених на новом месте приснился. Да только крючок-то накиньте, барышня. Не ровен час забредет сюда кто-нибудь.
Тяжело вздохнув, Катя снова поднялась и позевывая, заперла дверь за ушедшей горничной. Погасив свечи, вернулась в постель, повернулась, удобнее устраиваясь в пуховом облаке.
«А Сашка стал совсем взрослым, — сонно подумалось ей. — И нет ему до меня никакого дела, даже не спросил, как я в Москве оказалась… А этот светленький, Бахмет… наверно, тот самый Миша Бахметьев, о котором он мне рассказывал прошлым летом в деревне. Лучший друг… Язвительный парень, но… красивый, пожалуй…»
Она прикрыла веки, и в ушах, словно сам собой, прозвучал насмешливый голос белокурого красавчика: «Прости, Шехонской, но я случайно видел, в чьей карете пожаловала сюда эта сестричка».
Катя рывком села на постели и запустив пальцы в копну распущенных волос, мрачно уставилась в темноту. «Это самая известная в Москве сводня и содержательница борделя», — вспомнила она сказанные Сашей слова. Черт возьми, от всего этого можно было просто сойти с ума!
Габриэла — сводня? Это невозможно. Все в ней сопротивлялось этому известию, не в силах принять его на веру. Она знала великодушие и отзывчивость этой женщины, помнила о ее презрении к Стрешневу. Разве презирала бы она его так глубоко, если бы сама занималась подобными делами? Нет, здесь что-то не так, и при первой же возможности она постарается выяснить это.
Но с другой стороны, подумала Катя, задумчиво покусывая ноготь, как иначе объяснить все странности, удивлявшие ее с самого начала? Слишком свободные, без налета светской сдержанности и благопристойности, речи ее и Оршолы, осведомленность о темных делах Стрешнева, упоминание о какой-то подозрительной воспитаннице, которая оказалась убийцей и воровкой…
А загадочные слова Оршолы, сказанные сегодня на постоялом дворе? «Не дай вам Бог дружить с такой, как я». Как же иначе расценить их? Только как скрытый намек, что они принадлежат к разным мирам и общего между ними быть не может.
Но потом память отдала последнее воспоминание, и на душе потеплело. Габриэла попросила Катю закрыть лицо капюшоном, прежде чем выйти из кареты. Заботилась о том, чтобы никто из посторонних не узнал, «в чьей карете приехала в родительский дом княжна Шехонская». Ее репутация, даст Бог, не пострадает. Но привычный порядок вещей в ее голове рушился на глазах… Какой же была эта женщина на самом деле?
Впрочем, что толку думать об этом, их пути навсегда разошлись. Но как невыносимо горько осознавать это…
