Нам же, первоклассницам, оставалось обожать лишь собственных подруг, либо пепиньерок, если мы находили последних, исполненными всяческих достоинств. Получается, что Грановская обожала меня. Но обожание это было, как мне казалось, несколько иного свойства. Она испытывала ко мне некую тайную и отчаянную страсть. В дортуаре наши кровати стояли почти рядом. Случалось, я просыпалась среди ночи, разбуженная магией пристального и темного, словно бездна, взгляда моей подруги. Она любила помогать мне, одеваться по утрам – восковые, лёгкие, словно мотыльки, пальчики нежно касались моих ключиц, начала грудей, живота, затылка. И в эти минуты мне становилось жарко и одновременно волнительно. А потом приходила тупая боль. Я не знала, как разрешиться от нее – эта боль внизу живота мучила меня и заставляла желать того, чего я совсем не знала. Я плохо спала ночами. В эти минуты я представляла себя, то в объятиях сапожника Василия, то, как ни странно, рядом с моей книжной Грановской. Как мучительны были эти майские ночи перед самым выпуском. Зачем я вам все это рассказываю? Это же стыд… Да, видно, так надо…
Простите господа, я все сбиваюсь и рассказываю путано. Как вы, верно, поняли, я очутилась в каком-то неизвестном Институте благородных девиц. Появление мое почти совпало с самым выпуском. Надобно сказать что, не смотря на всю странность и внезапность моего появления в оном заведении, в голове и душе моей не случилось ровно никакого смятения: все, что происходило со мной, казалось мне логичным и вполне закономерным. Каким-то странным образом я знала обо всем, что происходило с самого начала учебы. Вся обстановка, люди и события были знакомы мне до боли и по-своему милы. Ровно бы я и родилась в этом городе, росла и училась до семнадцати лет. А город? Город в этой, новой жизни, не слишком напоминал Тамбов – улицы казались мне немного мрачными, хотя дома здесь были выше и богаче. Однако семья моя была прежней – отец, мещанского сословия, состоятельный сапожный мастер и торговец, имеющий две мастерские и огромный двухэтажный дом. Прежней выглядела и мать. Правда, в ту весну я редко виделась с родными – нас почти не отпускали на выходные домой.
Сейчас мне кажется, что моя прежняя жизнь каким-то странным образом наложилась и переплелась с новой жизнью, в коей я почувствовала себя совсем юной и хорошенькой выпускницей Института благородных девиц. Только ныне я способна отличать и сравнивать обе эти жизни, их детали и малейшие нюансы. А тогда я воспринимала все так, будто и не было иной, той, в которой я стала вдовой, и мне пришлось торговать своим телом. Каким-то образом обе жизни были очень похожи друг на друга, ровно до семнадцати лет. А потом неведомый режиссер чуточку изменил сценарий, и моя новая судьба пошла по другой колее. Вы спросите меня: была ли эта судьба лучше той, в которой я умерла? Меня же убила подруга Нина топором по голове. Я спала, а топор вошел мне в затылок – так подло… Хорошо, что не по лицу, иначе бы я ужасно выглядела в гробу. Ах, я снова несу какую-то ерунду и путаюсь. Скажете: «Какое вам, Екатерина Дмитриевна, дело до той оболочки, что называлась когда-то вашим земным телом?» И я отвечу вам: «Господа, вы, мужчины, менее щепетильны в подобных вопросах. А мне… Мне было приятно: я смотрелась очень красиво даже… в гробу…» А новая судьба? Нет, она тоже не была ко мне благосклонна. Порой мне кажется, что я родилась проклятой, ибо любой сценарий имел лишь роковое течение и неуклонно вел меня к погибели.
Но я снова отвлеклась. Вернемся к тому дню, когда я вышла вместе с Грановской из парной. Все девочки уже оделись. В комнате не было ни души, лишь на стуле сиротливо висела кем-то забытая лента от косы. Раиса накинула на меня пушистое полотенце. Она с трогательной любовью вытирала мои влажные плечи, спину и ягодицы. И снова я ощущала на коже ее нежные пальцы. В какой-то момент мне сделалось дурно. Этот момент совпал ровно с тем, как один из пальчиков моей подруги как бы невзначай коснулся моего лобка и задержался на нем долее положенного срока. Раздвинув темные волоски, пальчик проскользнул в расщелину, а я чуть не потеряла сознание. Грановская медленно убрала руку. Увидев мою бледность, она принесла стакан с водой. А после распахнула окно. Свежий майский день ворвался живительной прохладой. Я томно смотрела на Раису, и мне было так хорошо, как никогда прежде. Мы тонули в глазах друг друга, и казалось, что само время остановило свой бешеный бег. Даже муха на окне замерла так, словно попала в банку с липовым медом. В уши вливался какой-то диковинный медный звон… Но распахнулась дверь, и в сушилку заглянула Юлия Романовна.
– Mademoiselle Худова и Грановская, вот вы где! Отчего вы не одеты? Весь класс давно уже пополдничал и снимает мерки в дортуаре. Пришли портнихи. Вы разве не слышите? Девочки, что с вами? Вы перепарились? Depechez-vous![86]
