– Тю-юю, ну ты сказала! Мужики в деревнях. Это – подлое сословие. Что с них взять? Они и не на такое способны, – возражала глупая Евдокия Мокрицина. – У нас, благородных, такого срама нету, а деток приносит аист. Я точно знаю… И не рассказывай нам, Христя, этих гадостей.
– Ну, может и не аист, – возражала ей Геращенко Танечка. – Мне маменька сказывала, что она ягоды какие-то съела, у нее живот вырос, вот я и народилась. А потом и братец также.
– Месдамочки, помилуйте, какие аисты, какие ягоды? Это от них, от мужиков, пуза-то растут! – Так лучше же я вам все это расскажу, нежели мужья ваши нападут на вас в ночь брачную, аки волки на овец, а вы и знать не будете, за ради чего… Вы же дети неразумные…
Но мы ей верили, и не верили… Но перед самым выпуском эта греховная тема стала нас интересовать много больше предстоящих экзаменов или наравне с ними. Стоял чарующий месяц май, мы ходили, словно пьяные и чуточку шалые от предстоящих волнительных хлопот и подготовки к выпускному балу, одуревшие от зубрежки и стращаний наших классных дам.
У нескольких из нас уже были женихи в свете: кавалергарды и румяные гусары. Были и те, кто не спал ночами, томно глядя на луну и строча любовные записки своим воздыхателям. Мне тоже нравился один мужчина… Стыдно признаться, что я, презрев всяческие сословные законы, а лишь по воле чувств тайно симпатизировала нашему работнику, широкоплечему красавцу Василию. И ни один гусар не мог сравниться красотой и статью с этим богатырем. Я чувствовала к нему тайное телесное томление и мечтала лишь о том, чтобы его огромные ручищи сгребли меня в охапку и сжали так, чтобы захрустели косточки. Я почти не виделась с моим тайным объектом страсти, а он, кажется, и не подозревал о чаяниях хозяйской дочки. Но как я ревновала его и к собственным сестрам, и к уличным девицам, в те редкие дни, когда нас отпускали домой на вакации.
Но вернемся к бане. Я остановилась на том, как обнаженная Грибанова обрызгала меня холодной водой и громко рассмеялась.
– Honte à vous, mademoiselle[78] Грибанова! Вы хохочете так громко, словно солдат в казарме.
– Откуда же ты, худышка, знаешь, как смеются солдаты? – Маруся покатилась еще пуще. Так, что чуть не свалилась со скользкой, мыльной лавки.
Вместе с ней смеялись и другие девицы нашего класса. Да, я забыла сказать, что у меня в институте было обидное прозвище – «худышка». Я хоть и была тоненькой и изящной, но все-таки имела хорошее сложение, а на прозвище отзывалась очень редко, находя его непристойным. Однако из песни слов не выкинешь. Так меня называли, благодаря моей фамилии – Худова.
– Откуда? – я немного смутилась. – Так мой папенька шил сапоги артиллерийским офицерам и нескольким солдатам. Они и приходили в папенькину мастерскую мерки снимать.
– А ты Катюша, небось, подсматривала за ними?
– Рыжик, а что мне на них любоваться? Была охота!
– Ну как же, – не унималась Маруся, – они, чай, все здоровенные, да усатые. И ножищи у них огромные. Так?
– Тьфу! Я еще на ноги только их не глядела! – фыркнула я и стала ополаскивать волосы.
– Месдамочки, а какие я видала ножищи у бакалейщика! – с соседней лавки отозвалась Людмилочка. – Ну, прямо в аршин стопы-то будут!
– Ну, ты наплетешь в аршин. Таких не бывает. А вот то, что размер ноги о мужчине многое говорит – есть такое…
– О чем это, «рыжик», говорят большие ноги?
– Да малы вы, чтобы я вам об этом сказывала, – отмахнулась Грибанова. – Ох, и жарища тут. Блошка банюшку топила, вошка парилася, с полка ударилася. Я выхожу, – она лениво встала со скамьи и потянулась, словно сытая кошка, выпятив, тяжелые груди. – Баня парит, баня правит, баня все исправит, – с этими словами Маруся с размаху выплеснула воду из шайки прямо на пол.
– Ах, m-lle Грибанова, как вы détestable![79] Вы обрызгали меня! – взвизгнула Людмилочка, отирая лицо. – И манеры ваши… Вы лучше бы к экзамену французского пословицы выучили, а то все какие-то vulgaire[80] русские тараторите. Фу!
– Ой, а что ты фукаешь? Али ты сама не русская?
– Я-то русская. Но это не значит…
– Вот поедешь ты гувернанткой в какую-нибудь глушь, там тебя крестьянские бабы и не такому научат. А все фраксузские словечки вмиг позабудешь. – Я-то взамуж пойду и буду, как королевишна по палатам хаживать. А такую как ты, к примеру, даже в прислужницы не возьму! Ты нерасторопная и гордячка. Да! А франксузскому моих детишек будут мусьё учить. Поняла?
Перед самым выпуском Грибанова уже не стремилась казаться ровней всем девочкам, охладел ее пыл и к институтской дружбе. Очевидно, она мнила себя уже супругой своего дядюшки, богатой купчихой и матерью. Четыре года учебы в институте благородных девиц, увы, не сделали из нее утонченную аристократку. Перед нами сидела молодая деревенская баба. Только и всего. И все девочки понимали это и не связывались с языкастой одноклассницей.
Людмилочка Попова после ее горьких и обидных слов вся сникла и зашмыгала носом. Мы знали, что Попова сирота, и после института ее вполне могли отправить гувернанткой в глухую деревню.
