Дверь в банный зал распахнулась, и на пороге появилась наша классная дама в форменном синем платье – звали ее Юлия Романовна. Она была старая дева, и никогда не мылась с нами. Поговаривали, что ее тело было покрыто какими-то болячками, ибо даже в летнюю жару Юленька (мы так звали ее за глаза) всегда носила глухие воротнички и длинные рукава.
– Mademoiselle, время истекло. Выходите! Одевайтесь и следуйте в дортуары. Там пришли портные. Будут снимать мерки. Ne soyez pas en retard![81]
Девочки оживились и поспешили к выходу в предбанник. В дортуарах нас ждали портные. Нам шили выпускные платья.
– Катюша, ты уже помылась? – спросила Раечка Грановская и посмотрела на меня таким взглядом, что у меня по телу пробежали мурашки. – Пойдем в сушилку. Я расчешу тебе волосы, а то снова запутаются.
– Конечно, как ей без тебя с волосами справиться? – ехидно встряла Маруся. – Только княжна Грановская и может нашей худышке волосы расчесывать. Помоги лучше мне волосы расчесать! А худышка и сама причешется, или горничная поможет.
– Твою гриву пусть деревенский конюх гребнем чешет, когда ты в свою деревню вернешься, – тихо, но решительно произнесла Раиса.
Я хотела сказать несколько слов о Раисе Грановской. Насколько я помнила, она училась у нас лишь второй год. Её отца перевели из Москвы в нашу губернию, и Раечке пришлось доучиваться с нами лишь полтора года. Это была высокая и темноволосая брюнетка, с чуть раскосыми, восточными глазами. По происхождению она была княжеского рода – ее манеры, стать, воспитание и образование – все выдавали в ней аристократку не только по роду, но и по духу своему. Она была парфетка[82] – одна из лучших учениц института. И на выпускном ей должны были вручить шифр[83] и медаль.
Телосложение Раечки, которая, к слову сказать, все эти полтора года была мне подругой, казалось тоже довольно субтильным. Раечка выглядела еще худее, чем я. Иногда ее белокожее тело казалось мне до невозможности прозрачным, а длинные руки с тонкими пальчиками выглядели хрупкими, словно у фарфоровой статуэтки. Но когда она прикасалась к моему плечу или брала за ладонь, меня пронзала какая-то неведомая сила, и по телу бежали мурашки. И рукопожатие Раечки было неслабым, как могло показаться на первые взгляд.
Если у меня к тому времени уже года два, как красовались красивые, торчащие кверху, упругие груди, то груди Грановской скорее походили на груди девочки-подростка – расплывчатые соски едва набухали над маленькими бугорками нежных полушарий. Ни одна рубашка не топорщилась на ней, а висела спущенным полотном. Когда она надевала корсет, ее талию можно было ухватить растопыренными пальцами – такою тонкой она была. Но Грановская не стыдилась своих неразвитых форм. На институтских балах она держалась этаким дичком. И даже когда ей выпадал шанс пойти на танец с каким-нибудь кадетом, то она делала книксен и тихо шептала: «Non, merci. Je regrette, mais je ne peux pas. Je ne danse pas…»[84]
Как часто, общаясь с ней по учебе или по-дружески, я ловила на себе ее жгучий и проницательный взгляд. Временами казалось, что в теле моей подруги живет мужская душа. Это было необъяснимо. Но ее дерзкие и пытливые взгляды приводили меня в некое горячее замешательство.
– Душка, Раечка, не смотри на меня так.
– А что, divine[85]? – с вызовом отзывалась она и бегло целовала меня в щечку, в запястье, или в плечо, прикрытое пелеринкой. – Разве ты не разрешишь своей подруге обожать мою прекрасную пери? – взгляд раскосых глаз делался настолько темным и одновременно притягательным, а полуулыбка сверкала чистотою белых, словно жемчуг зубов, что я терялась, смущалась и со смехом убегала.
Моя подруга Грановская свободно говорила как по-французски, так и по-немецки. К слову сказать, чаще всего из ее уст звучало обращение ко мне, как Meine liebe…
Хочу напомнить вам господа, что атмосфера института благородных девиц, местные нравы, устои и привычки допускали подобное «обожание» своих подруг. Младшие «седьмушки» обычно обожали старшеклассниц. Они писали им записочки, в которых признавались в горячей любви, посылали пирожные (кои покупались на сэкономленные копейки в соседней кондитерской) и конфеты, бусы и разные, милые сердцу безделушки. Нет, нас редко выпускали на улицу. И за конфетами в кондитерскую тайно отправляли горничных, либо дворника.
