…Я проснулась в бане. Это была наша институтская баня, куда мы ходили мыться раз в неделю. А проснулась я от того, что на меня, разомлевшую от жара, полетели холодные брызги. Это на соседней скамье шалила m-lle Грибанова. Я посмотрела на ее толстые ноги, белый живот и выпуклый лоб, усеянный красными от парной бутондамурами[76]. Ах, m-lle Грибанова никогда не отличалась особой красотой и изяществом форм. Разве только ее косы были дивно хороши – рыжие, почти огненные. Когда она их распускала, то они доставали до крупных колен. Ныне Грибанова сидела на скамье, ее роскошные волосы намокли и были завязаны на затылке в смешную буклю. От того ее лицо выглядело смешным и по-деревенски глупым. Лукавые, маленькие глазки напоминали глаза шаловливого ребенка, конопатый нос был чуточку вздернут, под мягкими, толстыми губами скрывались крупные зубы. Маруся – так звали эту девицу – производила впечатление очень здоровой и румяной особы, что называется «кровь с молоком». Она была на два года старше всех нас. Маруся Грибанова носила прозвище – «рыжик». И теперь «рыжик» хохотала так, что тряслись ее белые, словно парное молоко, не по-девичьи опущенные, огромные груди. Из всех институток нашего класса одна Маруся производила впечатление грубой и разбитной простолюдинки.
Она и на самом деле прибыла на обучение из небольшой деревни Орловской губернии, в которой прожила почти до четырнадцати лет среди сердобольных, сонных и малограмотных тетушек. В институте ей с трудом давались науки. Она слыла ужасной ленивицей и мовешкой[77]. Чтение по-русски она освоила лишь по слогам. С французским дела обстояли еще хуже. Коверкая слова и глотая буквы, пыжась и краснея, «рыжик» едва умела произнести лишь несколько расхожих фраз. Таким же образом обстояли дела и с немецким языком. Учителя закрывали глаза на ее учебные огрехи, ибо родной дядька Маруси, богатый вдовец, вносил ежегодно чуть ли не тройную плату за обучение своей рыжей племянницы. Ходили слухи, что дядя этот совратил Марусю, и что она давно не девственна. Правда, об этом мы с ужасом узнали лишь на последнем курсе от горничной Христины. Горничная заручилась нашими горячими девичьими клятвами, что мы не выдадим эту страшную институтскую тайну, и только после этого рассказала нам о том, что Маруся, дескать, давно не девица. Сей казус казался настолько скандальным и нелепым, что мы сначала не поверили нашей правдивой Христине.
А дело было вот как: у «рыжика» как-то раз случились желудочные колики, и к ней прислали доктора их городского госпиталя. Осмотрев Марусю, он прописал ей какие-то порошки, ну а после зашел в кабинет Maman. О чем они там говорили, было неведомо. Однако через час послали за дядей Грибановой. Он квартировал недалеко от института, и Маруся довольно часто, по выходным и на вакациях, гостила у него дома. Говорят, что Maman что-то громко и возмущенно выговаривала ушлому дядюшке, грозилась скандалом и отчислением «рыжика» из института. Но купчина с толстым кошельком сумел-таки откупиться от взыскательной и благонравной директрисы. Он перевел на счет института столь внушительную сумму, что закрылись даже рты у самых рьяных моралисток. С тех пор я отлично усвоила то, насколько большие деньги и связи решали в этом мире множество проблем. В итоге старая княгиня сдержала свой гнев и благосклонно разрешила m-lle Грибановой окончить институт.
В этом был и определенный резон. Купец уверил ее, что как только пройдет выпускной бал, он тут же поведет Марусю под венец. Ибо ему была нужна хорошая жена и хозяйка в его роскошном особняке. Таким образом, судьба Грибановой была решена, директриса получила хороший барыш, а мы делали вид, что ни о чем ровным счетом не догадываемся. Хотя, сама Грибанова довольно часто вызывала нас на провокационные, скабрезные разговоры, кои нам, юным и кротким институткам, казались столь возмутительными, что мы краснели, словно маков цвет, однако, и пресекать их не спешили. Наоборот, мы лишь возмущенно цокали, но вслушивались в каждое слово рыжеволосой распутницы Маруськи. Буйное цветение плоти заставляло нас проявлять сей греховный и тайный интерес. И лишь одна дочь дьячка Кабанова, востроносенькая Лизонька, при подобных разговорах убегала молиться и призывала в помощь всех святых и царя Давида.
Надобно добавить и то, что часть институток нашего класса лишь в тот год, и только от горничной Христины впервые узнали о том, откуда вообще берутся дети. И кое таинство этому предшествует. Трое из нас при этих откровениях были настолько поражены физической неприглядностью плотской стороны любви, что им сделалось дурно. На что наша бедная Христенька, оправдываясь, толковала:
– Месдамочки, вам же нынче выпускаться, а вы ничегошеньки, бедные, о жизни-то не знаете. Научили вас заморским словечкам, а как мужик на бабу ложится, так и не рассказали.
