– Я же предупредил вас, что это – печальная история. Стешеньку использовали по назначению до самых родов. Она даже пользовалась особым спросом: за нее хозяйка брала двойную плату. Среди нашего брата ведь довольно тех, кто предпочитает иметь дело с дамами, находящимися в подобном, пикантном положении. Это, знаете ли, особый изыск. Но я не буду углубляться в детали. Признаюсь, что однажды я сам, обрядившись в форму артиллерийского офицера, посетил это злачное местечко. Располневшая Стешенька была одета в свободный кружевной пеньюар, из-под которого просвечивал ее округлый животик и торчали спелые, словно дыни, волнительные груди. Я было уже оплатил хозяйке свидание со Стешенькой, но в последний момент отчего-то передумал. Побрезговал что ли… И пригласил другую, вновь прибывшую девицу – вертлявую немку. Но образ пышнотелой Стешеньки еще долго не выходил из моих навязчивых грез. Она родила слабенькую девочку, которая скончалась через три дня после рождения. Стешенька поплакала, но быстро успокоилась. Она все продолжала ждать приезда Родиона Николаевича. Однако вопреки ожиданиям, вместо учителя в бордель приехал врач и заставил ее лечь в ужасной позе. Ее обследовали на предмет наличия венерических заболеваний. Признали годной и выдали желтый билет.
– А где она сейчас? – поинтересовался Овидий.
– Она давно скончалась, и ангелы забрали ее…
– Как?!
– Да-с. Она отработала в борделе еще два года и заразилась сифилисом и чахоткой. Тяжко болела и через три года покинула этот бренный мир. Надобно добавить, что последние свои дни она провела в полнейшей нищете, практически на улице. Матушка выставила ее, дабы она не заражала других пансионерок…
– О как! Действительно, грустная история.
– Самое смешное, это то, что однажды к воротам института, где продолжал так славно служить Родион Николаевич, подошла оборванная и грязная нищенка. Но дворник шугнул ее прочь. А Родион Николаевич, которого она дожидалась более трех часов, прошел мимо и брезгливо поморщился. Он не узнал глупую Стешеньку. Женщина, стоявшая рядом с воротами, была худа и страшна, словно сама смерть.
– О, господи! Что я наделал! – возопил я.
– То же, что вы сделали и с другими. Ведь Степанида Рыкова была одной из первых ваших жертв. Вам тогда и лет-то было всего двадцать семь. За Степанидой была Софья Салопова, потом сирота Клавдия Пахомова, потом пепиньерка Регина Вильдт, потом… Мне продолжать?
– Не надо! Я прошу вас.
– Вот и я думаю, что не надо. Устал я чего-то. Овидий, давай закончим наше дело. Посылай ученика на урок.
– Принести ему напиток?
– Да и так заснет.
– Тогда можно, я на прощание дам ему в рыло? – развязано процедил коротышка.
– А это – валяй… – разрешил патрон.
Ликтор Овидий подлетел ко мне в одно мгновение, размахнулся, и его тяжелый кулак припечатался аккурат мне по носу. У меня потемнело в глазах, во рту появился привкус крови, и я потерял сознание.
А далее, господа, я будто во сне или в обмороке увидел какие-то обрывки странных видений: то стая диких гусей будто мне на голову упала, и главный гусак пребольно ущипнул меня. И снова за нос. То мне привиделся какой-то густой лес, и я продирался сквозь него, царапая в кровь руки. То я куда-то бежал, споткнулся о какую-то ступеньку и растянулся на каменном, скользком полу. Мимо меня текла грязная мыльная вода. А когда я поднял голову, то понял, что сижу на полу банной комнаты, где моются институтки. Девицы, обнаружив мое внезапное присутствие, принялись истошно визжать и закрывать руками голые груди и мохнатые лобки. А сзади кто-то подбежал и окатил меня горячей водой со словами: «Ах, мерзавец! Куда забрался?! Здесь же невинные девицы. Получай, шельмец, по заслугам». И меня огрели по спине мокрой грязной тряпкой.
А после я снова куда-то катился. И снова мне в уши вливался истошный женский крик. Потом я почувствовал, что с меня кто-то срывает одежду. Оглянулся и увидел, что лежу где-то в летнем парке, на земле, в глаза брызнули лучи яркого летнего солнца. И тут же подступила темнота – это меня окружила плотная толпа гимназисток первого курса[53]. У всех лица красивые, но злые. И принялись они меня тормошить, одежду срывать. Одна из них, я узнал ее лицо, Дарья Одинцова – моя бывшая курсистка, сорвала с носа пенсне и раздавила его каблуком. Другая сняла пелеринку и обмотала ею моё горло. Они принялись меня душить. А Липочка Горчакова и Татьяна Самойлова пинали в живот и пах. Я не узнавал моих славных девочек – лучших учениц. Казалось, что в их тела вползли страшные фурии, и не будет мне пощады.
– Давайте, стянем с него штаны, и я раздавлю каблуком его пенис! – вскричала Липочка, ее глаза сверкнули красными огнями.
Злорадным смехом ее поддержали подруги.
– Девочки, вы что! Что с вами? – кричал я, моля о пощаде.
Но они будто не слышали и продолжали меня бить. Мое тело содрогалось от их упругих кулачков, носки изящных шнурованных туфелек ударяли с такой силой, что я вскрикивал от боли. Двое таки стянули мои брюки. Мгновение и я остался почти обнаженным снизу.
