Липочкино лицо исказилось от злобы. Над моим пахом занесся каблук. И тут я вторично потерял сознание.
– Потерпите, барин. Ишь, как дорогу-то развезло. Дождь окаянный, почитай уж два дня льет без передыху. Да и лошаденка моя, язви ее, совсем старая стала. Приеду домой, продам цыганам. Буду другую брать… Я ужо и деньжонок на новую скопил.
Я открыл глаза. Первое, что увидел – это был чей-то зад в тулупе. Я огляделся по сторонам и прислушался: по кожаному верху тарантаса, а ехал я именно в нем, словно горох стучали капли, сливаясь в один сплошной поток, льющийся ручейком на землю, вяло цокали копыта, скрипели рессоры, слышался надсадный кашель и окрики: «Но! Холера. Пошевеливайся. Мы так и до вечера в город не доедем».
Оказывается, я куда-то ехал.
– Голубчик, скажи пожалуйста, а куда ты меня везешь? – концом сложенного зонта я аккуратно постучал возницу по спине.
– О, да вы проснулись, барин. Ужо скоро. Почитай, третий день, как едем. А я гляжу, вы все, то спите, то дремлете. А тут, слава богу, стало быть, проснулись. А то я сам не решался вас будить, ваше благородие, – ответил ямщик, повернув ко мне красное, обветренное лицо, окаймленное рыжей густой бородой. Из-за мокрого, низко надвинутого суконного колпака было почти не видно его глаз.
– Ты знаешь, дружок, видно, я и в правду долго спал, ибо запамятовал, куда я направляюсь?
– А… Бывает. Мой кум давеча тоже захворал, проспал неделю, да все забыл, что с ним накануне было. А он как раз с кумой на ярманку накануне собирался. Кума ему: «Ну что, едем?» А тот отвечает: «Куды?». И смотрит так, словно в первый раз слышит. Дескать, сон тот последний ум из него выветрил. Так баба его веником по хребтине огрела, он вмиг все вспомнил, – засмеялся словоохотливый мужик. Потом осекся и чуть серьезнее добавил. – Мы с вами едем в город С-нск. У вас, барин, вон папочка с бумагами дорожными лежит.
Рука пошарила рядом, пальцы наткнулись на картонную прямоугольную папку. Я раскрыл ее. Сверху белело незапечатанное письмо. Я открыл конверт и принялся читать:
Я еще раз бегло прочел письмо. Я решительно не помнил никакого Жалейкина… Под письмом лежали еще какие-то бумаги, подорожная, отчетные документы, листок с последнего места службы и еще пару рекомендательных писем. Картина стала потихонечку проясняться. Я ехал в город С-нск, на новое место. Судя по пейзажу, мы миновали заставу и въехали в предел городских кварталов. Потянулась длинная вереница одноэтажных деревянных домов, были здесь и постройки более добротные, из камня. Мелькнули тенистые аллеи. И пошли уже большие, двух и трех этажные каменные дома с колоннами и львами. Были здесь и мраморные портики.
Городишко этот был провинциальный, но центр города вполне себе казался недурным и напоминал обычные улицы столичных городов. Мой возница сделал несколько поворотов, и мы подъехали к высокому ажурному забору из черного чугуна. За ним росли вековые тополя, клены, акации. Извозчик остановился. К этому времени уже стало смеркаться. Из-за чугунных ворот показался дворник. Он побежал за швейцаром. Через несколько минут швейцар в красной ливрее распахнул ворота.
– Милости прошу, господин Травин. Позвольте, ваше благородие, я провожу вас в вашу комнату и распоряжусь отнести туда вещи.
