Через день после возвращения из Минска Л. Василевский, который как раз собирался на переговоры с делегацией Советской России в Борисов, лично представил Ю. Пилсудскому отчет о минских переговорах. Настроение главы Польского государства было более чем оптимистичным. Выслушав замечание Л. Василевского о том «безусловном доверии», которое питают к нему белорусы, Пилсудский пошутил: «Видишь, здесь меня могли бы избрать даже королем». Главный же вывод заключался в том, что с этого момента большевиков не должно было волновать, каким образом польская сторона планирует «решить белорусский вопрос».
1 апреля состоялось очередное, девятое по счету, заседание Рады, на котором в качестве представителя белорусского правительства присутствует В. Ивановский. Среди прочего рассматривались два принципиальных вопроса: переговоры между Польшей и «Российским государством» (так в тексте протокола. — А. Ч.) и доклад президиума Белорусской военной комиссии. Доклад был «принят к сведению», а относительно переговоров Рада решила:
«Добиваться от обеих сторон признания независимости и неделимости Белорусской Народной Республики в этнографических границах».
Тем временем местные польские власти разошлись в своем отношении к радикальным белорусским деятелям. Пока руководство Минского округа их арестовывало, офицер II отдела польской Дефензивы в Минске Сильвестр Воевудский отправлял их в качестве инструкторов Временного белорусского национального комитета для работы в провинции. Фигура последнего в чем-то схожа с ролью Эдварда Зуземиля периода немецкой оккупации. Ротмистр К. Стамировский позже так характеризовал своего подчиненного:
«Воевудский был заядлым белорусом, принимал всю их концепцию серьезно на все сто процентов, неслыханно широко, и в итоге я с него имел выгоду, и они [белорусы] относились к нему как к человеку, преданному им на сто процентов…»[139]
В политическом рапорте II отдела говорилось:
«В связи с частичной реализацией белорусских соглашений… намечается рост влияния Наивысшей Рады, которая в глазах белорусского общества добилась от Польши уступок и денег. Серьезно усилилась работа кооперативов, а также культурно-просветительская и хозяйственная деятельность; рассеянные до сих пор в поиске куска хлеба белорусские работники-интеллигенты теперь приезжают в Минск уже не ради политических совещаний, а ради реальной работы с обеспеченным бытом. Уменьшилось количество безработных и голодных до сих пор инструкторов и деятелей на провинции. Опираясь на платный организационный аппарат, с каждым днем расширяются сферы интересов и деятельности.
Понятное дело, что эти влияния еще не достигают широких масс в форме, которая бы смягчала польско-белорусские отношения. Там и дальше углубляется антагонизм, продолжают расти революционные настроения и существует понятие: “поляк — это пан”. Однако… общая ситуация меняется в нашу пользу: сами собой устраняются “голодные и революционные” настроения, а финансовая зависимость — косвенно от Польши, а непосредственно от Наивысшей Рады — психологически создает “белорусский активизм”».
