— Нет, я вижу, что ты тоже на мели, — Мей прикусила губу. — Просто — ну кого мне ещё попросить? Харкнесс мне и так помог, пустил сюда без вопросов. А остальные местные… Не верю я им. За крышку удавятся. А ты не такая, это сразу видно.
Чем всё закончилось в прошлый раз, Эмили помнила отлично: ноющие под повязкой рёбра и шрам через всю грудину — лучшее средство от забвения. И от идеализма. Сейчас, с этой рабыней, сам добрый боженька позволяет переиграть. Выйти из роли утолительницы печалей. Было бы глупо не воспользоваться шансом.
— Сколько? — спросила Эмили тихо, глядя девушке в глаза.
— Снаряд обещал за восемнадцать уступить, — также шёпотом ответила Мей.
— Держи, — Эмили вытащила пригоршню крышек из кармана ветровки. Поморщилась — зазубренные края зацепили шрам на ладони. — Тут двадцать три, что ли. На пушку тебе хватит.
— Спасибо, — Мей жадно сгребла крышки. — Господи, спасибо! Мне, сама понимаешь, нечем отплатить. Но если смогу… хоть как-то…
— Не надо, — отмахнулась Эмили. — Иди уже.
Она откинулась на спинку дивана, глядя вслед убегающей Мей (убегающей — куда? На рынок? В бар? Искать следующего доверчивого дурачка?) Сто к одному, что к завтрашнему утру несчастной беглянки и след простынет.
Да к чёрту. Что так жрать себя заживо, что этак.
Эмили вздохнула. И снова раскрыла книгу.
Две недели тянулись бесконечно. В лаборатории наверняка была уйма интересных штук, но туда, во владения доктора Ли, Эмили заходить побаивалась. В общей комнате некуда было деваться от болтовни и суеты, и даже книги не всегда спасали. Странно: когда-то она не представляла себе, как можно жить без толпы людей вокруг, теперь же не знала, куда от этих людей спрятаться.
Эмили проходила сквозь толпу — невидимая, никем не замеченная. Слишком мелкая рыбёшка для стальных челюстей Ривет-Сити. Всматривалась в лица — иссушенные, словно пергаментные, такие бледные, будто люминесцентные лампы выпили из них жизнь. Лица, не знавшие солнца, — или наоборот, узнавшие его слишком хорошо, чтобы согласиться на ещё одну встречу.
Город, окружённый водой, умирал от жажды. Танталовы муки, сказал бы папа. Так странно было осознавать, что отец был здесь, что они разминулись на жалкие несколько недель… Что он тут делал? Какими дорогами ходил? Может, так же пробирался по тесным и шумным коридорам, как и Эмили? Так же замирал на балконе, глядя на главные ворота в напрасном ожидании? Не напрасном, сердито обрывала себя она. Харон вернётся. И, собрав волю в кулак — а это несложно, когда у тебя не остаётся ничего, кроме воли, — шла дальше. Взбиралась по скользким лестницам, мерила шагами, всё более уверенными и быстрыми, рыночную площадь…
На рынке всегда было на что посмотреть, о да. Но интереснее всего было на секунду отстраниться от впечатлений и увидеть саму себя со стороны. Кто бы ещё год назад сказал ей, книжной девочке, что прилавок с оружием будет интересовать её несоизмеримо больше, чем довоенные наряды? Но вот так уж вышло.
…Этот дробовик она узнала бы из сотни других. И, чёрт возьми, тут — среди паршивых снайперок со сбитыми прицелами и чиненых-перечиненных автоматов — ему было не место. Как и аляповатому клейму «Снаряда и Шрапнели», выжженному на его прикладе.
— Что вас интересует, мисс? — учтиво спросил продавец — коренастый усач с неуклюжей улыбкой. — Хочется пострелять, да?
— А вот это оружие у вас откуда?
— Недавнее поступление. Я бы этот дробовик вам не рекомендовал. Вы, при всём уважении, его в лапках ваших не удержите.
— Я уж постараюсь, — Эмили облокотилась о прилавок. — Сколько он стоит?
— Опять же, при всём уважении, мисс — больше, чем вы себе можете позволить, — усач фыркнул.
К прилавку отовсюду начали стекаться зеваки. В основном — пёстрый сброд с нижних палуб.
— Ты, это, пару пуговок расстегни, он и подобреет, — залился пьяным смехом какой-то бродяга, заглядывая в лицо Эмили. — Снаряд у нас до сисечек большой охотник!
— А ну пшёл вон отсюда! — рявкнул Снаряд. — Нет, мэм, дробовик не продаётся. Соплячкам — точно не продаётся. Сама ж потом прибежишь: «Ах, какое страшное и неудобное оружие, дяденька, заберите обратно»…
— Да даже если я себе мозги вышибу сразу после покупки, тебе-то что за печаль? Цену назови, — Эмили заставила себя не отвести глаза. Это не тряпки в «Нарядах Потомака». Это — важно.
— У тебя деньги-то есть? — жалостливо спросил торговец. — А то не похоже что-то.
— Есть.
— Сиськи! — напомнил бродяга. — Я тебе дело говорю.
Эмили повернулась к нему.
— Эй. Ты чего? — он изменился в лице. — Да я ж так, пошутил…
Она расстегнула три верхние пуговицы на рубашке. Под тонкой фланелью ничего не было, вот совсем ничего: накануне доктор Престон решил, что уже можно отказаться от перевязок. Бродяга икнул и заморгал, таращась на шрам — багровый, в палец толщиной, кое-где до сих пор стянутый скобами. На испещрившие грудную клетку кровоподтёки всех тонов — от бледно-жёлтого до иссиня-чёрного. Зрелище было жутким, и Эмили это знала.
— Видишь, не будет скидки, — ухмыльнулась она, застёгивая рубашку.
Зевак как ветром сдуло.
