Харон осторожно вытер слёзы с её лица. Эмили показалось — показалось — что его руки дрожали. И она малодушно порадовалась, что сейчас — темно. И что она не видит его лица.
— А что было в Мегатонне, я толком и не помню. У меня же совсем не было денег. И просить о помощи я стеснялась. Сунулась в клинику, но там меня быстро за порог выставили — без крышек-то. И кругом было столько людей, и все смотрели будто бы сквозь меня… да и не на что там было смотреть, ну подумаешь, ещё одна бродяжка, будущий труп… Я ведь правда тогда была не в себе. Кое-как доползла до общественного туалета, да там и осталась ночевать. У меня просто паника начиналась при виде открытого пространства, а тут всё-таки было хоть что-то нормальное, стены и крыша. В общей комнате они тоже были, но меня туда не пустили… — Эмили стиснула зубы. — Там Нова меня и нашла через пару дней — в туалете. Я просто сидела на полу в обнимку с раковиной и выла. Нова на пару с Харей меня как-то дотащили до клиники. Заплатили местному доктору… Гуль и проститутка. Только им было не всё равно. И только из-за них Мегатонна всё ещё портит вид с балкона Алистеру Тенпенни. Не стоит село без праведника, да?
— Точно, — глухо согласился Харон.
— Так глупо вышло с этим Тенпенни… Я в клинике почти месяц провалялась — тут не только О’Брайану сотоварищи надо сказать спасибо, иммунитет у всех выползней из Убежища ни к чёрту. А когда вышла — чувствовала себя совсем прозрачной. Будто всю суть выпили, осталась только оболочка, тонкая и хрупкая, как скорлупа. И чтобы как-то эту пустоту заполнить, чтобы хоть как-то доказать себе, что я ещё есть, я и ввязалась во всю эту историю с активацией бомбы. Так-то у меня был план. Не оставаться в Тенпенни-Тауэр, нет, конечно. Попросить Бёрка или кого-нибудь ещё, чтобы они нажали на кнопку, когда я успею добраться обратно до Мегатонны. Чтобы я успела произнести прекрасную речь о цене равнодушия — и чтобы все эти уроды поняли, каково мне было, поняли хоть за пару секунд до того, как этот мир сгорел бы в пламени моей ненависти.
— Они бы не поняли.
— Я тоже так решила. И после этого мне весь этот замысел как-то резко разонравился. Хотя папа, конечно, был бы в ужасе уже от того, что мне такие идеи вообще в голову приходили. Знаешь, Харон, я не имею права на него злиться. Но я, чёрт возьми, злюсь! Хотя он столько сил и времени потратил на то, чтобы у меня было счастливое детство…
— А оно было счастливым? — тихо спросил Харон.
— Не очень, — Эмили вздохнула. — Но снаружи было бы ещё хуже, наверное?
— Не факт. Я представляю себе, что такое стая людей, вынужденных десятилетиями терпеть друг друга. Ничего хорошего. И потом, он ведь тоже провёл эти годы в сытости и безопасности, разве нет?
— Не надо, Харон. Ты его не знаешь.
— Я знаю достаточно, — жёстко сказал он.
— А что бы ты делал на его месте? Если бы вдруг у тебя была дочь, ради которой ты отказался от дела всей своей жизни?
— Не врал бы ей, как минимум, — тихо сказал гуль. — И ушёл бы только вместе с ней. Довёл бы до того поселения, где ей захотелось бы остаться. Убедился бы, что она в порядке, что рядом с ней хорошие люди. И только потом отправился бы крушить ветряные мельницы, — он помолчал. — И никогда, чёрт возьми, никогда ни словом, ни делом не дал бы ей понять, что годы, проведённые с ней, были жертвой во имя любви.
— Ты, наверное, был бы лучшим папой на свете, — слабо улыбнулась Эмили. И по тому, как он оцепенел, поняла: сейчас в этой комнате не только её призраки. Дверь открыта, и они лезут из темноты, учуяв тепло, чтобы забрать то немногое, что у них с Хароном осталось друг для друга.
— Нет, Эми. Не был, — тихо сказал он.
И прежде, чем Эмили успела что-то ответить — и, наверное, всё испортить — Харон легко подхватил её на руки, прямо в одеяле. Прижал к себе — осторожно, но крепко.
— Прости, — пробормотала она, чувствуя на щеке его горячее дыхание — и не понимая, как может быть так плохо и так хорошо одновременно. — Ты принёс мне скотч — а я испортила тебе вечер страшными историями. Вот и кто так поступает?
— Значит, в следующий раз принесу что-нибудь другое. По мне, так этот Мемориал — самое подходящее место, чтобы что-то похоронить.
— Думаешь, одних воспоминаний ему хватит? — Эмили прижалась к плечу Харона. — Знаешь, если я здесь умру — это было бы очень выверенной кольцевой композицией.
— Не смей, — горячо прошептал он ей на ухо. — Никаких смертей.
— Харон, что мне делать? — прошептала она в ответ, глядя в темноту широко раскрытыми глазами.
— Ты всё поймёшь и со всем разберёшься. Сейчас или потом. А я буду рядом. Всегда.
— Мне большего и не надо, — она закрыла глаза. — Харон, можно я тебя попрошу? Не уходи. Здесь так скверно. А я такая трусиха.
— Здесь и мне не по себе.
— «Не нравится мне это место»?
— В точку, — улыбнулся он.
Она чувствовала его дыхание — ровное, спокойное — и сама успокаивалась, понемногу проваливаясь в сонное оцепенение, в благословенную тишину, так не похожую на тревожное безмолвие ночных кошмаров. И ей так хотелось верить, что и Харону всё это хоть сколько-нибудь да нужно…
