— В ротонде я нашёл что-то вроде лабораторного журнала и ещё несколько кассет, — гуль заглянул в комнату. — Посмотри, вдруг там есть что-то важное. А я поищу что-нибудь ещё.
— Харон, да не уходи, — горько усмехнулась Эмили. — Тут нет ничего настолько личного.
— Удалось что-то выяснить? — спросил он.
Эмили пожала плечами. И нажала на кнопку воспроизведения.
Из динамиков сквозь помехи донёсся весёлый звонкий голос женщины:
— Тесты не дали окончательного результата, но Мэдисон и я уверены, что всё дело в системе вторичной фильтрации. Мы собираемся провести повторную калибровку оборудования и ещё раз прогоним тесты завтра, так что… Джеймс, ну пожалуйста, я работаю. Ну не сейчас…
— Это мама, — Эмили дрожащими пальцами вытащила кассету из привода. — Знаешь, если бы меня взялись судить, обвинителю следовало бы начать с этой записи. Они были счастливы. Здесь, на Пустоши, в этом аду — счастливы, понимаешь? А потом родилась я — и всё полетело к чёрту. Мама умерла, проект свернули…
— Эми, не надо, — она и не знала, что голос Харона может быть таким. — Тут было что-то другое? Не для обвинителя?
— Было, — коротко кивнула она. — В тех записях из лаборатории. Он живой. В Убежище Сто Двенадцать — или на пути к нему.
— Это далеко?
— Не знаю пока. Понимаешь, Харон, я, может, ужасное сейчас скажу — но… я не уверена, что хочу его искать. Правда. Мне довольно знать, что папа жив — но мне нечего ему сказать. Во-первых, никакие извинения не искупят вот это, — Эмили до боли сжала в ладони кассету с голосом матери. — А во-вторых…
— Давай меняться, — Харон осторожно вытащил диск из её пальцев. — У меня есть целая коллекция записей по проекту «Чистота». И бутылка скотча. Вроде, неплохого.
— Звучит неплохо, — Эмили улыбнулась сквозь слёзы. — А что с меня?
— Компания, — гуль положил кассету на край стола — достаточно далеко, чтобы Эмили не смогла до неё дотянуться. — И обещание не изводить себя понапрасну хотя бы один вечер.
— Я по тебе скучал, — сказал Харон негромко.
Эмили чуть не поперхнулась скотчем — и впрямь неплохим, насколько она могла судить. Изумлённо уставилась на Харона, сидящего в кресле напротив неё — сама она, пока гуль ходил за стаканами, разулась и перебралась на кровать. Выражение лица наёмника, как всегда, было непроницаемым, но вот взгляд…
— Я тоже, — проговорила она, покраснев. — Без тебя всё как-то неправильно. А с тобой — видишь, я сижу здесь, в моём персональном сердце тьмы, и мне не так уж страшно. Холодно только.
— Это поправимо, — Харон поднялся, поставив на стол пустой стакан. Склонился над Эмили и аккуратно набросил ей на плечи одеяло. — У тебя есть тёплые вещи в рюкзаке? Могу принести.
— Нет, — бессовестно соврала Эмили. Мысль о том, что он уйдёт куда-то, пусть даже и на пять минут, и оставит её наедине со всем этим ужасом, была невыносима.
Лампочка под потолком мигнула. Уже в который раз.
— Генератор на ладан дышит, — Харон задумчиво посмотрел в сторону двери. — Надо бы резервный запустить.
— Надо. Только не сейчас, хорошо? Не уходи.
— Не уйду.
— Знаешь, какую профессию мне определили в Убежище во время квалификационного теста? — горько усмехнулась она. — Учитель. А здесь, на Пустоши, учителя не нужны, здесь требуются мессии, пророки, герои… И будто бы все от меня ждут, что я этот мир починю. А я не знаю, как. Я вообще не хочу ничего чинить. Не хочу убивать негодяев — мне вообще убивать не нравится, мне даже бродячих собак жалко, а уж людей… Не хочу искать папу. Он ведь просто ушёл, Харон. Бросил меня. Наверное, просто не смог спрогнозировать, что будет потом… он, знаешь, такой типичный учёный, до мозга костей.
Свет погас.
Эмили вздрогнула. Она не боялась темноты, но здесь, в Мемориале Джефферсона, темнота была особого рода.
Харон сел рядом с ней. Такой хороший, такой надёжный… и совершенно не заслуживающий того, чтобы выслушивать её нытьё.
— Если тебе станет от этого легче — расскажи, — он словно бы подслушал её мысли.
— Тебе-то легче уж точно не станет, — она нервно усмехнулась.
— А это неважно, — твёрдо сказал Харон.
— Я же была хорошей девочкой. Думала, что всё-всё сбывается, если только очень захотеть. А хотела я многого. Помириться с нашими хулиганами из Убежища — чтобы они поняли, наконец, какая я замечательная, и попросили за всё прощения, и я бы их, разумеется, простила. Хотела замуж выйти. За Джонаса, папиного помощника. И работать в школе — сначала вместе с мистером Бротчем, а потом, когда придёт время, вместо него. И… всё это таким скучным теперь кажется.
Темно. Как хорошо, что темно. Не видно лиц. Подсветка монитора выхватывает из темноты только бок кофеварки да выцветшие обои над столом.
