Когда патроны заканчиваются, он бредет к другому столу и снова заряжает пистолет. Кровь струится по пальцам, смешиваясь с дождевой водой. Шатаясь, он возвращается на место, на секунду замирает и падает в обморок.
Онайи подбегает прежде, чем Агу оседает на землю, и сгребает его в охапку.
– Все хорошо, – шепчет она, сама не понимая зачем. – Все хорошо, все хорошо.
Втроем они добираются до лагеря.
Всю ночь она пытается уснуть, но не может. Лежит и смотрит в окно, ждет, когда кончится дождь.
Утром после грозы лагерь сияет зеленой свежестью. Когда солнце на полпути к зениту, деревянные скамейки уже полностью просыхают. Онайи садится, бессознательно постукивая камешком по деревянному подлокотнику. К ней подходит Кесанду в длинной оливково-зеленой шинели, улыбается, потом что-то чертит на грязи носком ботинка.
– Он просто выполнял приказ, – говорит Кесанду, словно пытаясь ее обнадежить.
Онайи смотрит в пространство и долго молчит. Потом переводит взгляд на Кесанду:
– Они все такие?
Кесанду перестает возить ботинком по грязи:
– Какие?
– Сломанные. – Онайи хмурится, пытаясь сформулировать. – Калу кажется довольно уравновешенным, но, может, потому, что он уже долго с тобой. Чиамер вроде бы в порядке рядом с Чинел. Ннамди и Нгози вроде бы тоже ладят. Может, это Агу сломан?
Кесанду пожимает плечами:
– Сначала они все сломаны. И, конечно, никогда не восстановятся полностью, но такова жизнь.
Онайи смотрит на подругу:
– И как ты удерживаешь Калу от таких глупостей, ну, как Агу вчера сделал?
– Я думаю, все дело в мозгах. Они заново учатся двигаться. Вести себя. – Она встречается глазами с Онайи. – Научи Агу писать. Или играть на музыкальном инструменте. Я научила Калу играть на ксаламе. Правда, у него от струн мозоли на пальцах. – Она усмехается. – Не знаю. Может, Агу понравится пианино.
– Но я сама не знаю, как играть на пианино. Как я его научу?
– Ха, а кто сказал, что он должен учиться у тебя?
Стены студии, где свалены пыльные инструменты, покрыты звукоизоляционными плитами, местами они отслаиваются. Почти посередине комнаты на табуретке сидит Агу, перед ним балансирует на гибкой подставке сенсорная клавиатура. Он оборачивается и встает, слыша шаги Онайи.
– Мне передали, что я встречаюсь с тобой в четырнадцать тридцать, сестра.
Он всегда так выговаривает «сестра», что Онайи забывает: это не ребенок. Это синт.
Она щелкает пальцами, и сферические лампы освещают комнату. Садится на табуретку рядом с ним.
– Ты тоже садись.
Онайи долго молчит. Что я делаю? Она неуверенно дотрагивается пальцем до клавиатуры, звучит случайная нота. Звук немного глуховат, но все равно чистый. Она снова кладет руку на колени и смотрит, как Агу прикасается к клавиатуре. На его лице высвечивается любопытство – Онайи готова поклясться, что смотрит на ребенка.
Она ставит палец на другой конец клавиатуры – гулкий низкий раскат. Агу тянется левой рукой, чтобы сделать то же. В глазах загорается интерес.
Онайи касается третьей клавиши, на этот раз решительней, и Агу делает то же, Онайи касается еще одной, быстрее, и Агу в точности повторяет все за ней. Их пальцы перебегают по клавиатуре, нажимают случайные клавиши – Онайи знает, это шум, а не музыка, но все равно не может удержаться от улыбки до ушей. Смотрит на Агу и видит улыбку и на его лице.
Через мгновение она перестает улыбаться и встает:
– На сегодня достаточно.
На долю секунды у Агу появляется умоляющий взгляд и тут же исчезает.
– Да, сестра, – говорит он, затем встает и уходит.
Она пытается вести себя и говорить как командир. Как будто ее интересуют только тренировки и его готовность к бою. Но она знает, почему велела ему остановиться. У него еще не зажили пальцы. Кровь размазана по всей клавиатуре, а он даже не заметил.
Ночью ее будит музыка. Громче и громче. Словно медленно взлетающий самолет. Гладкий и серебристый. Низкие ноты сливаются, потом выстраиваются друг за другом, обретая стройное звучание. Мелодия звучит увереннее.
Онайи медленно встает с кровати и следует за мелодией вниз, в студию. Дверь открывается перед ней, но Агу не оборачивается. Даже не слышит ее. Шнур из его шеи тянется к консоли у противоположной стены. Она вдруг понимает, что он делает. Он скачивает музыку.
Его плечи ритмично покачиваются, забинтованные пальцы летают над клавиатурой. Он вернулся сюда без приказа Онайи. Она не отдавала такой команды и ничего не меняла в его настройках, не меняла главную установку. Он… он захотел сюда прийти.
Никто никогда не рассказывал, чтобы синты выражали свои желания и их исполняли, но то, что слышит сейчас Онайи, – самое прекрасное из того, что она когда-либо слышала.
Даурама стоит у входа в здание Нигерийского консорциума социальных и технических наук.
