– Оставим ему сообщение на пристани. Будет спрашивать о вас и узнает. Но он должен будет принести деньги. Никто не отдаст за просто так то, что куплено и оплачено.
– А как же Джонас? Что будет с моим братом? Мне разрешат взять его с собой?
– Нет, вряд ли. Кому нужен ребенок, от него одни только хлопоты.
Я видела, как лицо Мерси залилось краской ужаса, а на глазах выступили слезы.
– Что с ним будет? Куда он денется?
Капитан отвел взгляд.
– Отправится в приют, куда же еще.
Я сбежала по трапу на пристань, где Агостон нанимал карету и на брусчатой мостовой стоял мой сундук. Распахнув крышку, я принялась в нем рыться и раскопала помятый бархатный брауншвейгский костюм и перламутровые четки, которые бабушка вложила мне в руки на похоронах. Я вернулась туда, где сидел со своей бухгалтерской книгой капитан и, едва не падая в обморок и дрожа, стояла Мерси, бросила четки на бухгалтерскую книгу.
– Держите!
Глаза капитана вспыхнули при виде кремовых жемчужин, нанизанных на нитки.
– Этого достаточно, чтобы заплатить за них, – сказала я. – За обоих, даже в десять раз больше. Отпустите их.
Капитан оценивающе ощупал драгоценности, а затем кивнул Мерси, даже не подняв головы. Я схватила Мерси, остановив ее.
– Здесь
Капитан, возмущенный моей дерзостью, посмотрел на меня, примериваясь. Я почувствовала, как напрягаются и сжимаются его мышцы от желания ударить меня, но он оглянулся и увидел ожидающего у трапа Агостона.
– Аня, – позвал Агостон своим низким голосом. – Idemo!
Капитан откинул крышку ящика с деньгами и, не считая, бросил горсть медяков в сложенные ковшиком ладошки Мерси, она не смогла удержать всю пригоршню, и несколько монет со звоном упало на землю. Мы наклонились подобрать их.
– Вон с моего корабля, – буркнул капитан.
На пристани мы расстались с Мерси. Восьмилетняя девочка, за которую заплатили и оставили одну, осталась сидеть на мокрых досках с младшим братом на коленях, в ожидании отца, и непонятно, пришел он за ней или нет.
Много лет я верила в то, что, конечно же, любимый папочка пришел и забрал их с братом, они благополучно добрались до дома и счастливо жили вместе. Теперь я не верю в счастливый конец. Теперь я считаю, что им с братом пришлось долго мучиться и страдать, а потом голодная вселенная, невзирая на крики, поглотила их живьем. Ибо так устроен мир, а мне больше не хочется прикрывать его жестокость красивой ложью.
День за днем мы тряслись в двуколках, плыли на паромах по неспокойной воде, пока я не свыклась с мыслью, что нет ничего кроме бесконечной дороги, по которой мы едем и днем, и ночью. Темно-зеленые леса поредели, превратившись в широкие болотистые пустоши, которые затем в свою очередь уступили место скалистым утесам. Деревни проносились мимо и исчезали позади. Менялись экипажи, а с ними и извозчики, таверны и даже языки.
Тогда я понятия не имела, где нахожусь и куда мы едем, и до сих пор плохо представляю наш маршрут, и не могу с точностью назвать конечный пункт нашего путешествия. Могу только сказать, что мы ехали через Европу с запада на восток и оказались где-то рядом с Карпатами, возвышающимися на непостоянных границах Австрийской империи, Османской империи и валахских земель, примерно на территории современной восточной Сербии, западной Румынии или северной Болгарии.
Языковой барьер не позволял получить от Агостона ответы на сотни вопросов, которые мне хотелось задать, но я стала доверять ему так же, как доверяла своему деду. Я жила только этой верой и памятью о словах дедушки «да, да, я приеду за тобой», больше моему сознанию было не за что зацепиться, и я совершенно не представляла, куда мы едем.
Мы с Агостоном ели не чаще трех раз в неделю. Когда наступало время, Агостон знаками приказывал извозчику остановиться. Слезая с кареты, он отрывал от корней пучок утесника и скармливал его лошадям, а затем уходил в лес с охотничьим ружьем. Один за другим раздавались выстрелы, птицы поднимались в воздух, а потом Агостон звал меня, и я бежала к деревьям. Он ждал меня с окровавленным животным, которое загнал сам, а второе, застреленное, приносил к карете в качестве оправдания. Я пила кровь полевок, барсуков, лисиц, даже оленей и привыкла, хотя всегда с некоторой грустью, ощущать теплый, мягкий мех существа, испускающего последний вздох под моими зубами.
Когда мы с Агостоном, наконец, подходили по высокой траве к экипажу, возница с тревогой всматривался в дорогу впереди и позади. На дорогах беспечных путников подстерегали не только разбойники, но и всякая нечисть: духи, демоны и проклятые злодеи, не находящие покоя и после смерти.
Чем глубже мы продвигались на восток, тем больше амулетов и талисманов украшало повозки: распятия, пучки сушеных трав, мешочки с побрякивающими зубами и обрезками ногтей странствующих святых.
