Машину, которая имела сразу два прозвища – «газик» и "козел", – вел паренек лет двадцати.
– Зови меня Кузя, и вся музыка, – сказал он, когда мы знакомились.
Он уверенно гнал свой «газик» по уличкам и переулкам, чуть притормаживая на поворотах.
– Овражий переулок? Будет тебе Овражий переулок! – приговаривал он, продолжая петлять по городу.
Собираясь в Россию, я, конечно, не раз думал о том, что мне предстоит побывать на улице своего детства, а может быть, в родном доме. Эта мысль не выходила из головы с тех пор, как я приехал в Ростов. Я каждый день собирался туда пойти, потом откладывал и постепенно стал думать об этом спокойнее.
А теперь этого свидания с детством ничто уже не могло предотвратить. И я был рад этому. В конце концов, это нужно было и для дела. Но мне становилось все страшнее…
Никогда не забуду этого мгновения – машина делает крутой поворот и останавливается. Я смотрю прямо перед собой и чувствую, как сердце у меня сжимается, а затем бьется такими частыми толчками, что я невольно прижимаю руку к груди.
– Вот он, твой Овражий, будь он неладен! – слышу я словно издалека голос Кузи.
Мы остановились в начале улицы. Я видел ее всю, вплоть до взгорка, за которым угадывался Дон. Вон дом тети Лены. А справа – чуть наискосок – Пал Самсоныча. Все как было – даже скамеечка у забора. А впереди слева стоял мой дом, мой родной дом – точно такой, каким я его помнил. Не отрываясь, смотрел я на него… В какое-то мгновение мне вдруг почудилось, что я побегу сейчас домой, к маме, и она скажет; "Мой руки, сынок, будем обедать"… Я слышу голос Кузи:
– Чего плачешь-то?.. Да брось ты протекать, ей-богу! – взмолился Кузя. – Скажи лучше, что делать?
Я попросил его оставить меня здесь.
– Тут неподалеку живет мой дядя, – сказал он. – Я смотаюсь к нему часика на два, а потом приеду за тобой.
Чем ближе я подходил к нашему дому, тем медленнее делались мои шаги. Я у калитки. Берусь за отполированное руками железное кольцо и слышу, как во дворе сердито шаркает пила. Ну, конечно же, сейчас осень, и мама позвала пильщиков готовить на зиму дрова.
Я вошел во двор и закрыл за собой калитку. Рослый мужчина в синей рубахе и женщина в платке, соскользнувшем на плечи, пилили толстый березовый кряж. Не прерывая работы, они громко о чем-то разговаривали. Женщина засмеялась. За шумом пилы и разговором они не услышали, как я вошел. И только когда кряж разломился надвое, мужчина увидел меня.
– Что надо?
Как ответить? Действительно, что мне тут надо? Женщина накинула на голову платок и смотрела на меня, подозрительно щурясь. Я подошел к ним:
– Извините меня. Дело в том, что я жил в этом доме…
Мужчина и женщина переглянулись.
– Это ваш дом? – спросил мужчина.
– Да. Я здесь жил. Я долго не был в Ростове, и мне захотелось посмотреть…
– Господи, пожалуйста, просим вас – проходите, – засуетилась женщина.
– Можно мне зайти в сад?
– Господи, конечно! Идите…
Я стоял под яблоней и затаив дыхание слушал бумажный шелест осенней листвы. Поднял голову и на верхушке тополя увидел скворечник… Знакомый скворечник.
Он был серый, старенький, как и наш дом, на боковой его стенке появилась косая трещина… Я знаю – скворечник сделал отец. Все еще жила эта последняя память о нем…
Когда я вернулся во двор, там не было ни мужчины, ни женщины. Я быстро прошел мимо окон к воротам…
Если бы сейчас появился Кузя, я бы не задумываясь уехал отсюда. Но машины не было, и я пошел к Дону.
– Товарищ! Товарищ! – услышал я женский срывающийся голос.
Я медленно обернулся и увидел в открытом окне дома растерянное лицо тети Лены.
– Юрик! Это ты? Юрик! – крикнула она, через минуту выбежала на улицу и остановилась в распахнутой калитке, держась за ее створы. – Юра, ведь это ты? – тихо спросила она.
– Я, тетя Лена…
Она подбежала ко мне, обняла и, уткнувшись лицом в мою грудь, зарыдала в голос…
В ее доме все было как раньше. Абсолютно все. На том же месте, у окна, стояла швейная машина, а подоконник был завален шитьем.
Я стал рассказывать о себе. Тетя Лена смотрела на меня глазами, полными слез:
– Мы с Пал Самсонычем не раз тебя вспоминали…
– Он жив?
– А как же! Третий месяц как вышел на пенсию. Вот кто жалеть будет, что тебя не увидел! Его сейчас дома нет.
– Я его дождусь.
– Дождись, Юра. Он тебя любит. "Это был, говорит, мальчик с хорошим сердцем".
Мы долго молчали. Я видел, что тетя Лена хочет о чем-то спросить.
– А мама погибла там…
Тетя Лена замахала руками, и глаза ее стали круглыми.
– Ты брось… ты брось… – бормотала она. – Вот горе-горюшко, так вся ее жизнь и прошла без покоя. За что же это ей горе такое? За что? Жила честно, любила людей… За что?..
"Бог дал, бог взял" – вдруг всплыло из глубины моей памяти.
За окном послышались отрывистые гудки – это сигналил Кузя. Я не хотел, не имел права сейчас уезжать, ко, с другой стороны, чувствовал, что нервы мои на пределе и, если я сейчас же не убегу от всего этого, произойдет что-то непоправимое.
– Тетя Лена, это за мной. Надо ехать.
– А Пал Самсоныч?
– Я приду еще, тетя Лена. Вы ему привет огромный передайте. Скажите – приеду к нему обязательно. Обязательно.
