И только 24 июня после первой «ковровой» бомбардировки Минска, вековые тюремные стены задрожали от взрывов, а в окнах, там, где не было «намордников», стало видно, как в небо взлетают обломки досок, куски кровельных листов, ветки деревьев… Едкий дым накрыл «Володарку». Надзиратели опять забыли про выдачу еды и вынос параш. И только поздно вечером в коридорах тюремного замка стало что-то происходить. Настя услышала как справа и слева вдруг залязгали засовы камер. Распахнулась и их камера, где сидели девять женщин. Надзиратели, вопреки обыкновению, были с оружием, но не с наганами, а с армейскими винтовками.
– Выходить всем! Без вещей! Без вещей! Кому говорят, без вещей!
Настя сунула в карман халата краюху хлеба от вчерашнего ужина и пару кусочков сахара.
Во дворе заключенных строили в колонну. Тут выяснилось, что днем одна из бомб взорвалась у главного входа в тюрьму и осколки влетели в близко расположенное окно камеры. Несколько человек получили ранения в голову.
Какой-то блатной, вор в законе, закатил истерику:
– Никуда не пойду! Тюряга – мать родная! Мне камера – сестра! – бился он на асфальтовом плацу. – Пристрелите меня, падлы, а я никуда не пойду!!!
К нему подошел начальник охраны.
– Пристрелить?
– Да, стреляй, сука, стреляй, вертухай, волк позорный!
Вохровец вынул наган и пальнул в орущий рот.
Еще троих таких же крикунов в законе развели по углам двора и пристрелили без лишних слов. Но из тюрьмы вывели не всех. Как потом выяснилось, в суматохе забыли про одну из камер на верхнем этаже. Ее обитатели затаились под нарами, а потом, когда поняли, что тюрьма опустела совсем, выломали дверь и стали растаскивать тюремное имущество. Благо в городе уже никакой милиции не было, а немцы еще не вошли.
Наконец, дали отмашку к движению. Начальник охраны обошел все колонны, повторяя, как заклинание:
– Из колонны не выходить! Шаг влево, шаг вправо – попытка побега. Прыжки на месте – провокация. Стреляем без предупреждения!
Мужская колонна вытянулась во всю свою немалую длину. Женщин вели отдельно. Настя с ужасом поглядывала на полыхающие дома, на отблески дальних и ближних пожаров. Казалось, горел весь город вместе со своим крахмальным комбинатом. На Советской улице к ним присоединили еще одну колонну: человек двести-триста «уричан». Это были заключенные из внутренней тюрьмы НКВД на улице Урицкого. А потом возле вокзала добавили еще и тех, кого успели депортировать из Западной Белоруссии и Литвы. Их всех называли «литовцами».
Шли молча, подавленные необычностью шествия и крутым поворотом судьбы. После долгого безостановочного марша вышли, наконец, на Могилевское шоссе. Шли, тревожно поглядывая в ночное небо. Но по ночам немцы не летали.
Тащились до рассвета, а потом под Тростенцом обе колонны свернули на большой луг и встали на дневку. То, что конвоиры приняли за луг, оказалось заболоченной поймой речушки. Кочки, высокая трава, ложбинки – идеальное место, чтобы спрятаться от немецких летчиков и собственных охранников.
– Бежим со мной! – шепнула Насте соседка по нарам Катя Падалко. Ей присудили сорок пять месяцев за прогулы на работе. Не дождавшись согласия, она ужом уползла, прячась за кочками в высокой траве. И не только она одна.
Весь день никого, даже энкаведешников ничем не кормили. Жевали аир и другие болотные травы, ничуть не приглушая аппетит, скорее распаляя его. Настя грызла краюху, ловя голодные взгляды. Она не выдержала и отдала кусочек припасенного сахара пожилой женщине, похожей на какую-то театральную актрису. Та благодарно улыбнулась:
– Это самый сладкий сахар в моей жизни!
Под вечер велено было построиться в колонну по пять, и длинная серая змея поползла вверх по подъему шоссе. Навстречу им катили грузовики с сидящими в кузовах красноармейцами.
Пекло июньское солнце. Ему радовались. Бледные после камер лица порозовели от солнечных ожогов. И все же после сырости Пищаловского замка так приятно было прогреться на солнцепеке. Жаль, что воды не давали.
– Куда нас гонят? – спросила «актриса»
– Наверное, в другую тюрьму. В Игумене[16] тоже есть, – сказала Настя.
– Но там она намного меньше. Наверное, всех не вместит, – откликнулась какая-то из бывалых «сиделок».
Несколько раз над шоссе пролетали немецкие самолеты, но не стреляли. Видимо сверху было видно, что это бредут вовсе не солдаты.
Поздно вечером конвой остановил колонну на ночлег в поле. Начальник конвоя, тот самый, что пристрелил блатаря, оповестил всех грозным голосом:
– Всем лежать на своих местах! Кто встанет или начнет переползать с места на место, конвой открывает огонь без предупреждения! Оправляться – только под себя. Повторяю…
«Актриса» заплакала.
– Как это под себя? Мы что – хуже скотины?… Они не имеют права… Нас лишили свободы, но не человеческого достоинства…
Пока она рыдала, Настя справила малую нужду под себя, не привставая.
