26 июня после знойного дня колонна минских заключенных добрела до старинного городка Игумен. Загнали в камеры всех, сколько могло вместиться, остальным велели устраиваться во дворе под открытым небом. Настя сама не пошла в камеры, радуясь, что есть возможность подышать свежим воздухом. К тому же тем, кто улегся во дворе, первым принесли бидоны с водой, которую набрали из речки Игуменки.
Настя познакомилась с «актрисой». Ее звали Анной Мефодьевной, она и в самом деле работала в минском драмтеатре, только не актрисой, а театральным художником. Чем могла провиниться эта милая женщина перед советской властью? Но ведь кто-то же упек ее за тюремную решетку. И сколько таких было рядом? Настя старалась не думать, а тем более рассуждать вслух на эту опасную тему. Июньская ночь просветлела быстро. Народ во дворе зашевелился, послышались команды:
– Подъем! Становись! В две шеренги вдоль стены…
Начальник охраны пришел вместе с майором НКВД, коренастым и гладким, почти овальным, как хорошо обкатанная галька. Майор достал из планшета пачку бумаг и стал подзывать к себе по очереди. Спрашивал он только фамилию и номер статьи, по которому был осужден стоявший перед ним зэк. Он делал какие-то пометки в листках, и карандашиком показывал куда встать: одним показывал на левую половину двора, другим на правую. Насте он ткнул – налево. Именно там собирались те, у кого были «легкие», бытовые статьи с «детскими» сроками. Таких набралось не больше сотни, остальных, которые заполнили правую половину двора, построили в колонну и увели в урочище Цагельня.
– Наверное, нас здесь разместят, – предположила Анна Мефодьевна. – Странно, что и вся охрана с ними ушла.
– Ну, да – хихикнула какая-то тетка. – Нас тут под честное слово оставили, что никуда не уйдем.
– Это точно! Всех политических увели. А нас бросили. Кому мы нужны?
– Свобода, бабоньки! Свобода!
– Пошли по домам!
– Урра!!!
Тут же выяснилось, что тюремный продсклад тоже брошен на произвол судьбы, а в нем хлеб и соленая треска. Продукты тут же стали расхватывать и есть.
– Девочки, девоньки! Это вам от Христа подарок! – восторженно кричала какая-то бабка. – Это его еда – хлеб да рыба! Это он тремя хлебами да тремя рыбами народ накормил.
Настя есть не могла, в горле стоял ком. Анна Мефодьевна собрала «библейскую еду» в авоську, оказавшуюся у нее столь кстати, и они вышли на дорогу.
– Куда пойдем? – спросила Настя. После всего пережитого ей очень хотелось навестить родителей в Добромысле. Но родное село находилось под Барановичами и пешком туда не дойти.
– Пошли в Минск. Поживешь пока у меня, а там видно будет, – предложила Анна Мефодьевна. И они пошли в Минск.
В Минск они пришли только 30 июня, когда там уже вовсю хозяйничали немцы и веяли тополиные пуховеи. В Минске пахло гарью недавних пожаров. Теперь это был черный чужой город…
Их беспрепятственно пропустили на блок-посту – пропуска на вход и выход еще не ввели, и они добрались до Немиги, где жила Анна Мефодьевна – то ли при своей художественной студии, то ли в самой студии – все было в картинах, холстах, подрамниках… На кухоньке оказался кое-какой запас продуктов, и Настя взяла на себя всю готовку… Она наведалась на свой крахмальный комбинат. По счастью, его не разбомбили и там налаживали производство. Старые сотрудники Настю помнили, и ее снова взяли на работу.
А в июле она поняла, что затяжелела. Ребенок? Эта беременность была так нужна тогда на бетонных работах в лагере! А теперь ребенок обещал стать немыслимой обузой. Как его растить в одиночку да еще в оккупированном городе?
– Дурочка! – почему-то очень обрадовалась Анна Мефодьевна. – Ты себе не представляешь, какое это счастье – кормить малыша грудью! А когда он залепечет, а как начнет обнимать тебя… Ой, даже не думай об аборте. Во-первых, грех это смертный, во-вторых, может, потом вообще никогда родить не сможешь!
– А маме что скажу?!
– Скажешь, что жениха на фронте убило.
И как в точку попала. Ведь и вправду отца ребенка Павла Рябинина в бою под Гродно убило. А не убило бы, может, разыскал он Настю, да женился. Всякое бывало…
Настя не знала фамилии Павла. Сына назвала Павлом и отчество дала Павлович, а фамилию свою. Вот и воскрес убитый солдат в своем нечаянном продолжении.
Итак, Гродно и Брест отбить не удалось. Атака болдинской КМГ не достигла своей главной цели. Правда, удалось сковать аж четыре пехотные дивизии противника, замедлить их продвижение на восток. Но враг вводил новые силы и упорно рвался к Минску.
Оставался еще Ахлюстинский механизированный корпус – 13-й. Но он был намного слабее своего собрата – 6-го: и потому, что еще не завершил формирование, и потому что танки, состоявшие на вооружении, прошли Финскую войну, были порядком изношены, с весьма малым моторесурсом.
