К Ахлюстину подбежали командиры, с которыми он курил. Левый рукав набряк кровью, но генерал был жив. Пуля, пробив плащ, зацепила руку.
– Вот же сволота тут бродит…
– А по-русски как чисто говорят…
– Да это не немцы. Скорее всего, наши из белоэмигрантов. Им тут сейчас самая страда…
Ахлюстин приказал прочесать лес: все, кто имел оружие, бросились вперед, растянувшись в цепь. И очень скоро затрещали выстрелы. Короткий бой был яростный. В результате в лесу остались лежать восемнадцать «оборотней», половина из них была в гимнастерках с петлицами.
– Во все времена считалось за подлость воевать в мундирах врага, – сказал Ахлюстин, разглядывая убитых. – А ведь от наших-то и не отличишь… Научились нашу форму носить, вон и подворотнички подшиты на наш манер, и обмотки правильно намотаны. Придут местные селяне да похоронят их, как советских бойцов, еще и памятник со звездой поставят… А им осиновый кол надо вбить…
Какая тут деревня поблизости? Боровая? Вот туда бы им и сообщить.
Тело генерала Иванова закутали в плащ-палатку и положили в пикап, на котором он ехал. Ахлюстин надеялся предать его земле на первом же кладбище, которое встретиться по пути. Мост был вовсе не взорван, а разобран. И сделали это те самые диверсанты, которых удалось перебить в лесу. Видимо, рассчитывали устроить затор и разделаться с командованием мехкорпуса. Быстро положили настил и поехали дальше… Ахлюстин курил папиросу за папиросой, уйдя в печальные размышления. Эх, Василий Иванович… Вот только что курили вместе да не докурили… Как все быстро и просто. Сколько раз терял он сотоварищей и в Первую мировую, и в Гражданскую, и в Финскую, а все не мог привыкнуть к таким всегда внезапным потерям. И кто знает, может быть за следующим поворотом и его, Ахлюстина, поджидает подобная участь…
Он уткнул глаза в карту. Вот он Минск, почти рядом – где-то тридцать пять километров, но там уже немцы. Эх, сохранили бы старые УРы, сейчас бы как раз здесь к своим и вышли. А теперь, куда ни ткнись – немцы, немцы, немцы… Новогрудок у них, Дзержинск – у них, Барановичи у них… Но самое обидное – они уже в Минске.
… Оставалось только одно – двигаться на Могилев. Еще сутки, другие, и встретят свои. У деревни Станьково надо было пересечь очень опасную трассу Брест-Минск. Именно по ней шел «нах Москау» южный поток немецкого вторжения. Понадеялись, что он иссяк, что проскочить шоссе можно будет за четверть часа, учитывая немалую длину своей колонны. Надо было бы справа разведку выставить. Да решили проскочить на авось. И по великому закону подлости тут же пересеклись с немецкой колонной, шедшей то ли в Минск, то ли в Могилевском направлении. Завязался, а потом не на шутку разгорелся бой. Ахлюстин схватил автомат ППД и сам разил из него немецких солдат. Сильная отдача больно отдавала в раненую руку, поэтому бил очень короткими очередями. Стрелять за время генеральства не разучился, и, слава Богу, барином не стал. Унтер-офицерская закваска павлоградских гусар сохранилась в уральском парне на всю жизнь…
Ясно было, что перескочить на машинах на ту сторону немцы не дадут, многие грузовики и легковушки уже горели, чадя, как необрезанные фитили. Ахлюстин перебежал шоссе в группе штабистов. Они прикрывали своими телами генерала без всяких на то просьб и приказов. Берегли лихого командира. Ахлюстина в войсках любили… А он переживал, что не смогли перенести тело Иванова, так и не погребли его по-человечески. Кто-то сказал, что пикап Иванова горит. Ну, хоть такая кремация. Главное, тело на глумление ворогу не выдали. Дальше пришлось двигаться без машин. Шли прямиком на город с веселящим душу названием Пропойск. Зам по политчасти полковой комиссар Кириллов попробовал поднять настроение незатейливой шуткой.
– Хороший у нас боевой путь, товарищ генерал, от Кабаков до Пропойска.
Но никто не улыбнулся. Предполагали, что на том берегу реки Сож, на котором раскинулось местечко, уже свои. Так оно и вышло.
Ахлюстин смахнул с лица жаркий пот. За спиной оставались пятьсот километров, пройденных по захваченной врагом территории. Кончен путь. Оставалось только переправиться на тот берег Сожа. Сож река серьезная, это не Щара и не Зельвянка, это полноводный мощный приток Днепра. И ширина приличная – в нижнем течении достигает двести тридцать метров, глубина – до пять-шесть метров, скорость течения – иногда более полутора метров в секунду. Сож – одна из самых чистых рек в Европе.
В конце июля русло Сожа стало линией фронта.
Ахлюстин руководил переправой. Капитан последним сходит с борта тонущего корабля. Командир переправы последним переправляется на тот берег. Немцы били им вслед из орудий. В деревянную баржу с танкистами попал снаряд. Смертельно раненый генерал упал в самую чистую в Европе воду и исчез в ней… Тело его не нашли. Река стала его могилой. «Погиб, как Чапай» – говорили о нем бойцы.
