В немецких штабах уже появился термин «белостокский котел». «Котел» находился под большим давлением. Того и гляди рванет! Правда, время от времени, русские все же прорывались и разбредались по лесам. Но с каждым днем в Зельву стекались новые части раздробленных, распотрошенных армий из Белостока и Гродно – 10-й и 3-й. Здесь скапливались танки, у которых еще оставалось горючее и снаряды, орудия разнокалиберных батарей – от зенитных до гаубичных. Прибывала кавалерия, казаки, которые шли на прорыв сами по себе – отчаянно, лихо, неостановимо никаким пулеметным огнем… Пришел даже легкий бронепоезд из Белостока. Не было только авиации. Ее заменяли надсадно гудящие оводы. Старшина Кукура поймал одного из кровопийц, оборвал ему крылышки и бросил на раскаленный капот полуторки. Овод пыхнул сизоватым дымком… Жара стояла невыносимая.
Такого наплыва людей Зельва не видела даже во времена конных Ганненских ярмарок. Больше всех радовались тому, что происходило в местечке, зельвинские пацаны. Столько техники сразу, и такой разной – глаза разбегались – тут тебе и танки, и броневики, и кони, и орудия всех систем, и грузовики с понтонами, с кухнями…
Как ни загоняли их матери по домам, вихрастые головы возникали то здесь, то там, всюду, где что-то происходило или должно было произойти нечто интересное.
К тому же многие из них разжились брошенными патронами и даже гранатами.
Ершистый пацан с облупленным розовым носом показывал, как надо бросать гранату. Старшина Кукура не успел к нему подскочить, паренек выдернул кольцо и приложил гранату к уху.
– Шипит! – улыбнулся он.
– Брось ее на хрен! – заорал Кукура, чувствуя, как мертвеет сердце. – Бросай, дурак!
Мальчуган швырнул гранату в речку и тут же поднялся столб воды, ила и тины.
– Во как надо! – удовлетворенно хмыкнул юный гранатометчик.
Старшина дал ему по уху.
– Ты понимаешь, что сейчас бы тебе башку снесло, и дружкам твоим тоже! Немедленно сдать мне все боеприпасы!
Пацаны неохотно вытряхивали из кармана винтовочные и автоматные патроны.
– А гильзы можно оставить?
– Гильзы можно. Можно все, что не взрывается… А теперь марш по домам! К мамкам, к мамкам! Тут стрелять сейчас будут!
Янкель Рувимович Хацкилевич шагал на работу. Собственно, никакой работы в закрывшейся поликлинике уже не было, ее имущество растащили сразу же в один день – вынесли койки, столы, шкафчики, стерилизаторы, грелки, кюветы, пинцеты, ланцеты – все-все-все – вплоть до подкроватных «уток», которые также могли пригодиться в хозяйстве. Не тронули только морг, побоялись туда идти. Морг стоял в глубине больничного двора в зарослях бересклета и орешника. Это был небольшой одноэтажный домик из беленого кирпича. Климат в Зельве был такой здоровый и люди в местечке умирали так редко, что в морге никогда больше двух покойников не собиралось. Теперь в больнице расположился какой-то проезжий армейский госпиталь, и Янкель Рувимович надеялся разжиться у коллег спиртом, бинтами, йодом – чем не жалко. На Мельничной улице он встретил раввина главной зельвинской синагоги. Он не сразу узнал его.
– Ой, ребе Шмуэль, а где же ваша борода?
– Я ее только что сбрил.
– Но почему, ребе?
– Лучше еврей без бороды, чем борода без еврея. Завтра-послезавтра в Зельву придут немцы и всех побреют. Не сомневайтесь. Вы слышали, что они сделали в Белостоке? Они собрали три тысячи местных евреев в синагогу и там сожгли вместе с синагогой.
– Боже, какой жах! Йитгадал вейиткадаш шемэ раба!
– Амен! Я уже прочитал по ним кадиш… Поэтому мой вам совет, уезжайте из Зельвы подальше. Ну, хотя бы в Деречин.
– Ой, ребе, я не успеваю за вами! Куда вы так спешите?
– Я спешу на свадьбу. Женятся Ёся и Циля Браверман.
– Кто же в такое время женится?
– У них не будет больше другого времени. У нас вообще больше времени не будет. Таки вы идете на свадьбу?
– Почему нет?
– Ну, вы хоть цветов наломайте. Вон сирэнь растет.
– Да, да, да… Вот времена пришли!.. Сегодня утром видел шурина Гришу. Вы его знаете. Гриша Жаботинскй. Так он погрузил все имущество и уехал к теще в Деречин.
– И что, все его имущество вошло в одну телегу?
– Ну, не все. Он успеет еще пару раз приехать.
– Я вас умоляю – на кладбище еще никого с чемоданами не привозили.
Свадьбу играли в корчме Браверманов. Играли при занавешенных окнах, чтобы не привлекать лишнего внимания. Вся музыка была представлена лишь одной скрипкой Менделя Ходоса, который всегда играл в этой корчме по вечерам.
Невеста оказалась племянницей ребе. Он обнял ее и благословил вместе с женихом. Тут же провели первую свадебную церемонию – тенаим: разбили тарелку как символ скорби еврейского народа о разрушенных храмах Иерусалима. Ребе Шмуэль разбил еще одну тарелку в память о сожженной синагоге в Белостоке.
Потом приступили к главному свадебному обряду – Хупе.
