– Член военного совета 10-й армии гвардии Бутон пал смертью храбрых при выходе из окружения. Можно сказать мне жизнь спас. Пересекли мы шоссе Барановичи-Минск, двинулись дальше пешком. И вот иду я на такой уютный ельничек невысокий, вот думаю, там и заночуем… И тут Бутон бросился туда с лаем. Засаду почуял. У немцев нервы не выдержали, открыли огонь раньше времени. Мои погранцы подоспели, прикрыли, и мы ушли… А Бутон там остался. Такой маленький, а пулю поймал.
– Коль скоро о живности всякой заговорили, – нарочито повторился Горохов. – А помните, у нас Лось был, начальник третьего отдела.
– Как же такого Лося не запомнить. С нами вместе выходил. Но потом такую цидулю накатал и на меня, и на Кулика… С такой характеристикой и в ад на работу не возьмут. Может, потому и у меня служба не ахти пошла. Не простили мне 10-ю армию… Как будто это я ее погубил. Нет, прямых обвинений не было. Но в подтексте как бы остались. Ну, слава Богу, что не расстреляли. Земелю моего, Коробкова к стенке поставили. Вышел бы я первым, так Мехлис бы меня расстрелял. Одно слово – кисмет, как говаривал мой однополчанин поручик Михаил Юрьевич Лермонтов.
– Вы что, с ним служили? – изумилась Галина.
– Ну да, на Кавказе служили. Только в разные времена. Но в одних и тех же горах, по одним перевалам лазали… Н-да… Дальше командарма я не пошел. Отношения с Жуковым не сложились. Принял я новую армию. А на второй день по приезде Жуков обещал меня расстрелять, на третий – отдать под суд, на четвертый – расстрелять перед строем… Я написал письмо Сталину, что в таких условиях работать невозможно. Сталин меня услышал. Жуков тоже…
А потом после ранения карьера моя и вовсе закатилась. Откуда пришел, туда и ушел – на кафедру Военной академии. Бывают вечные студенты. А я вечный академик. Вот только защищаться не стал. Хотя тема для докторской замечательная: «Выход общевойсковой армии в условиях полного окружения». Не утвердили тему, испугались. Сказали, слишком секретная она… И к тому же совсем не актуальная…
Но была у меня в сорок четвертом году одна интересная должностишка: первый заместитель уполномоченного СНК СССР по делам репатриации советских граждан из Германии и союзных государств. Во как! Между прочим, генерала Власова репатриировал со всей его шоблой… Ну, а в остальном я везунчик и счастливчик. Сколько раз меня пытались расстрелять и наши, и немцы, и диверсанты всех мастей, да все мимо… Везунчик! Вот и с Анной Герасимовной мне повезло.
Ну, да ладно, все про себя, да про себя. Вы-то как в сей юдоли устроились?
– Нормально устроились. Я военрук в школе, а Галя биологию преподает с уклоном в орнитологию. Двое бойцов у нас подрастают. Живем в Барнауле, столице Алтая. Да, у нас еще голубятня есть с элитными породами…
– Ну, как это вы и без голубятни. Это у нас с Анной Герасимовной голубятни нет. А вам она по штату положена… А давайте-ка, други мои боевые, помянем тех, кто с нами шел и не дошел. Называй, Василий, имена, а я отвечать буду.
– Начальник штаба 10-й армии генерал-майор Ляпин!
– Этот дошел. С ним все в порядке. Как и с Дубровским, впрочем, тоже. Штабных не надо. Давай с командиров корпусов.
– Тогда я в алфавитном порядке…
– Да хоть в шахматном…
– Командир 13-го мехкорпуса генерал-майор Ахлюстин.
– Генерал Петр Николаевич Ахлюстин пал смертью храбрых в августе сорок первого. Утонул в реке Сож под обстрелом при переправе. Как Чапаев.
– Командир 1-го стрелкового корпуса генерал-майор Гарнин!
– Погиб в сентябре сорок первого под Смоленском.
– Командир 6-го кавалерийского корпуса генерал-майор Никитин!
– Генерал-майор Иван Семенович Никитин был расстрелян в немецком плену в апреле 1942 года.
– Командир 6-го механизированного корпуса генерал-майор танковых войск Хацкилевич.
– Генерал Михаил Григорьевич Хацкилевич погиб в бою под местечком Озерница.
За окном мелькала Россия – березняки, ельники, местами поля золотились, с грохотом проносились фермы мостов, очень похожих на тот, что в Зельве, с реактивным шумом пролетали мимо встречные поезда – живая, спешащая, великая Россия… И эта бегущая лента была лучшим фоном для имен тех, кто положил за нее свои жизни.
– Я тебе, Василий, как на духу скажу. За всю войну, за всю мою службу не было у меня более толковых, грамотных, смелых генералов. Полегли они все. Ни один до Победы не дошел. Но без каждого из них не было бы и Победы. Давай за них, стоя и до дна!
Выпили все, даже Анна Герасимовна с Галиной – до дна.
– А за Дмитрия Михайловича Карбышева – отдельный тост. Благодарю Бога, что в самое трудное время он был рядом с нами. А под конец ему выпал особый крест – ледяной. Он мне там, под Волковыском, признался: храм Христа Спасителя в Москве по его инженерной схеме взрывали. А ведь это был воинский храм, самый главный памятник русским армиям, которые Наполеона разбили. А ему пришлось их славу разбивать. Казнил он себя очень за это деяние, и ждал наказания с небес. Вот оно ему и вышло – стал глыбой льда. Это с его-то пламенным сердцем, с его душой…
– А маршал наш, Кулик? – спросила Галина.
