– Ой, Григорию Ивановичу тоже плохая досталась доля. Расстреляли. Но сначала ему повезло – вышел из окружения, был обласкан Вождем, должность получил, худо-хреново воевал. Но день Победы отметил. Мужик сам по себе неплохой был. Но не при делах. Его потолок – ГАУ, главное артуправление, пушки-гаубицы считать. А он в полководцы полез… Пять лет назад был осужден по обвинению в «организации заговорщической группы для борьбы с Советской властью». Недавно, реабилитировали. Но человека-то не воскресишь…
– У него жена, говорят, очень молодая была? Что с ней? – спросила Галина.
– Ну, тут как в песне поется: «жена найдет другого мужа, а мать сыночка – никогда»… Вроде, дочку растит… Вообще, у него личная жизнь преинтереснейшая была!
С первой женой познакомился в Ростове-на-Дону, где он выздоравливал после ранения. Лидия Яковлевна Пауль, из семьи немецких колонистов. Отец ее был очень зажиточный товарищ, за что и был раскулачен, а Кулик получил выговор от Центральной контрольной комиссии ВКП(б) «за контрреволюционную связь с мироедом». Раз так, связь с дочерью мироеда он порвал, оставив ей на память дочку. Но потом отчебучил такое, что сам товарищ Сталин охнул, и Берия засуетился. Взял да и женился на графине. Да, да на самой настоящей графине – Кире Симонич! Папа у нее был обрусевший серб граф Симонич, который являлся предводителем дворянства и служил в царской контрразведке. Разумеется, он был расстрелян коллегами нашего Лося еще в 1919 году. Расстреляны были и два ее брата, а мать и две сестры успели выехать из СССР за границу. Сама же Кира жила в Ленинграде, была там светской львицей, встречалась с иностранцами. Естественно, находилась под колпаком НКВД. Как Григория Ивановича угораздило на ней жениться? Никто из «авторитетных товарищей» не остановил его. Но, правда, красавица Кира была писаная. Говорят, знаменитые художники портреты с нее писали… Недолго они с Куликом прожили. В сентябре 1939 года Киру по пути домой захватила засада. Отвезли ее на Лубянку и там расстреляли без всякого следствия. Но наш Григорий Иванович не пал духом и отколол еще один номер! Чтобы показать серьезным дядям – мол, убиваться по подозрительной графине не буду, взял да и женился на школьной подруге своей дочери. Разница в возрасте между супругами тридцать два года. Имел успех! Даже сам товарищ Сталин у них на свадьбе был. Тоже «горько!» кричал. Вот горько и вышло… Невесту на сей раз не тронули, а жениха в расход.
Ну, не будем о плохом… Идемте, к нам, мы тут в соседнем вагоне едем. В мягком! И в купе никого, кроме нас. И бутылочка настоящего «Ахтамара» припрятана… И мальца с собой возьмем. Пойдешь с нами, Вовка?
– А там Санька ждет…
– Ну, подождет твой Санька чуток. Мы же не на станции выходим.
И Горохов, и Галина, не говоря уже про Вовку, впервые заглянули в купе мягкого вагона, все были восхищены убранством и красотой дорожного жилища. Пока Вовка осваивал верхние полки, Голубцов наполнил бокалы, которые тоже входили в комплект мягкого купе. И на правах старейшины провозгласил тост:
– Ну, кровушки мы своей на войне немало пролили, так что возместим кровопотери коньяком! За нашу нечаянную встречу, как за нечаянную радость!
– За 10-ю армию! – продолжил Горохов.
– За десятилетие нашей Победы, – добавила Анна Герасимовна. А Галина промолчала, но охотно чокнулась со всеми. «Ахтамар» привел Голубцова в состояние полного братолюбия. Он смотрел на всех радостными глазами и готов был поделиться тем, что давно таилось в глубинах души:
– И скажу я вам так, други мои! То, что выпало на долю нашей Красной Армии летом сорок первого, тот кошмар, который мы тогда пережили, а многие – и не смогли пережить. Все это обрушилось на РККА, как наказание за отречение от Бога, за осквернение храмов, за то, что забыли дедов и прадедов, сменили их мундиры на френчи без погон, с придуманными знаками различия, за то, что перерубили жилы воинских традиций, пресекли их токи и нагло начали свою историю с нуля, точнее с 1917 года…
Анна Герасимовна уже не раз толкала мужа ногой под столиком, мол, уймись, прикуси язык, за такие слова, если их кто-то кому-то перескажет, придется отвечать, но Константин Дмитриевич уже не мог остановиться. Все наболевшее, продуманное за годы и годы, поднялось вдруг на коньячной волне, в дорожном благодушии, а может быть, и в предчувствии скорой кончины. Чего уж теперь молчать?
– Наказаны мы были и за свою несусветную гордыню – «мы – самые сильные, самые непобедимые», за показуху своей мощи, за вранье себе и начальству… Всё вместе превысило сумму допустимых ошибок.
Только этим – богоотступничеством, разгильдяйством, шапкозакидательством – могу я объяснить небывалый за всю историю российского оружия военный разгром. Не было у нас за десять веков такого позорного количества пленных, столь бездарно брошенного оружия, таких утраченных территорий, таких беззащитных, безответных жертв на полях сражений. Не было и, очень в это верю – больше не будет!
Голубцов говорил так, как привык вещать с кафедры – методично, вразумительно, с чувством…
