Никитина восстанавливают в партии и в сентябре 1938 года назначают старшим преподавателем, а в марте 1939 года – заведующим кафедрой конницы в Военной академии имени Фрунзе. Вот там они и познакомились с Голубцовым. Печать пережитого все еще лежала на никитинском лице, и душа не ликовала даже за дружеским застольем – что у себя в Ломже, что у Голубцова в Белостоке. Оледенела душа… Но Голубцову он верил, за Голубцова готов был идти в огонь и в воду, и Константин Дмитриевич это чувствовал и ценил. Нравилось ему красивое русское лицо Никитина – спокойное и мужественное, с умным взором зеленых глаз. Нравилась его не показная преданность кавалерийскому делу, его спокойная речь без крепких словечек, без понуканий и повторений, уверенная – как скажешь, так и сделают.
На рекогносцировку они выезжали в сопровождении пяти-семи командиров штаба, осматривали пойму Нарева, Гельчинский лес. Потом возвращались через село Пятница в город, при этом Никитин отпускал своих штабистов в Ломжу, а сам с Голубцовым оставался в заброшенном со времен Первой мировой войны форте. Там их поджидал никитинский ординарец, раздувая угли на мангале. Ординарец сержант-сверхсрочник Живец был в доску своим парнем, вроде старшины Бараша. Никитин брал его с собой даже в Монголию. Хороший ординарец стоит иного друга. Это не только ближайший твой помощник, но и хранитель житейских секретов своего хозяина, это верный телохранитель… Живец готовил на костре мясо по-монгольски, варил замечательный монгольский чай, запекал в золе картошку, а главное не мешал задушевной беседе, исчезая в нужную минуту, как тень, и появляясь в нужную минуту без зова.
– Что ты там сморозил насчет царя Александра? – спросил Голубцов, заедая первую чарку куском ароматной баранины.
– Доложили уже? Кто, Ляпин?
– ЧВС. Он ведь тоже с вами был.
– Дернул меня черт за язык! Обидно стало. Никогда Россию не пристегивали ни к каким блокам, ни к каким осям. А тут как связался Николай II с Францией, так и пошло.
– Что пошло, то прошло. А сейчас хоть ты с Монголией союз заключи, Гитлер все равно на нас пойдет. А англичане еще и помогут… Наливай, руку не меняем.
– Войну они лихо начали, – усмехнулся Никитин. – Британия с Францией такие союзнички были – водой не разольешь. А когда приспичило, то Англия и союзнику врезала со всей дури.
– Это ты насчет Мерс-Кебира[9]? Да уж, воистину у Британии нет постоянных друзей, есть постоянные интересы… Это французам своего рода месть за Дюнкерк, не стали толком воевать, вот и получай кулацкую пулю. Но мой тебе совет, оставь свою внешнюю политику при себе. Да и внутреннюю тоже. Ты меня понял?
– Да я уж сам себе «строгача» объявил с занесением в личное дело.
– Сегодня время такое – будешь трепаться, и тебе занесут в личное тело – девять граммов.
– Ну, пока не занесли, Бог троицу любит! «Мы красная кавалерия и про нас…»
– «…Былинники речистые ведут рассказ», – подхватил песню Голубцов. – Былинники у нас, братец, очень речистые… И рассказы у них интересные.
Обратно возвращались шагом. Ломжа – древний городок – в тысячу лет! – открывалась в закатном солнце со всеми своими краснокирпичными крышами, колокольнями, каланчами, с бело-песчаными отмелями Нарева.
Ах, Ломжа! «Вот выйду в отставку, обязательно заведу здесь дачу», – мечтал иногда Голубцов, поглядывая на холмисто-лесистые красоты. Конечно, Нарев с Волгой не сравнить, и в тихом Петровске есть свои родные ему прелести, но Ломжа напоминала аккуратную шкатулочку, в которой были четко уложены все радости человеческого бытия.
Они миновали село Пятницу, когда из-за сложенной на поле горки камней ударили вдруг три винтовочных выстрела. Кони взвились, Никитин пришпорил своего Недруга, и, прикрывая корпусом Голубцова, помчался в город. По счастью ни одна из пуль не задели ни всадников, ни коней. Только у себя дома, в Белостоке, Голубцов обнаружил в планшетке дырку… Но Анне Герасимовне об этом не сказал. Да и полковому комиссару Лосю тоже.
Агнешка не могла поверить, что Сергей, ее МИМ, покинув Белосток, навсегда исчез из ее жизни. Правда, он оставил свои адреса – Ленинградский и полевую почту в местечке Кузница. В Кузнице когда-то жила сестра мамы тетя Геля. Не навестить ли тетушку?
Через неделю после отъезда Сергея в свой полк, она уговорила бригврача Гришина поехать в Кузницу провести семинар с тамошними дантистами, а заодно проведать бывшего пациента – как он там?
Ехать было недалеко – всего полсотни километров; Гришин согласился, пригласив коллегу-красавицу в свою «эмку». Он всю дорогу развлекал интересную попутчицу анекдотами из жизни армейских медиков. Агнесса называла его про себя Морковкиным – за красный цвет медицинских петлиц.
