Уже потом, анализируя случившееся, Катя расценила его как кратковременное помешательство. Покупая на рынке помидоры, она встретилась взглядом с продавцом – молодым человеком, почти мальчиком, и поняла, что пропала. Смуглый, с шапкой черных кудрей, но с пронзительно-голубыми миндалевидными глазами, тонким носом с горбинкой – он был ее идеалом мужчины. Стояло лето, и расстегнутая белая рубаха не скрывала его прекрасного тела – от широких плеч до черной косички, спускавшейся от пупка к поясу низко, очень низко сидящих джинсов.
Помидоры были куплены, но Катя не могла оторвать глаз от продавца. А он вдруг улыбнулся и спросил:
– Ты где живешь? Близко?
Катя закивала головой, назвала адрес. Дом находился всего в двух кварталах от рынка.
Парень повернулся, крикнул: «Вася!» Тут же у овощной палатки материализовался мужчина лет сорока. После коротких переговоров юноша вышел из-за прилавка и, бросив на ходу:
– Пошли к тебе! – быстрым шагом направился к Катиному дому.
Она устремилась следом, мысленно благодаря провидение за то, что Вениамин придет с работы только вечером. Раздеваться начали уже в лифте. Катя даже не успела закрыть дверь, как они оказались в постели. Гость нетерпеливо сорвал с нее остатки одежды…
Он исчез так же быстро, как появился, оставив Катю в полном душевном раздрае. С одной стороны, ни один мужчина не вызывал у нее такого восхищения, с другой – она была в ужасе от того, как стремительно все произошло. Воспитанная в довольно строгих правилах, она даже свои внебрачные отношения с Вениамином считала не совсем правильными, но закрывала на это глаза, считая, что дело медленно, но верно идет к свадьбе. А тут с первым попавшимся… А вдруг у него какая-нибудь болезнь? А вдруг?…
«Никогда! Больше никогда!» – мысленно поклялась себе Катя, но на следующий день не выдержала, надела свое самое красивое платье и пошла на рынок.
В его голубых глазах не было ни удивления, ни радости. Привычно (ее на секунду даже оскорбила эта привычность) кликнул вчерашнего мужчину и, быстро переговорив с ним, зашагал по уже известной дороге. Она засеменила следом.
– Как тебя зовут? – спросила, слегка задыхаясь от непривычно быстрой ходьбы.
– Разница? – не замедляя шага, спросил он, а потом, словно милостыню кинул: – Георгий.
– Жора? – переспросила не совсем расслышавшая Катя.
– Знал, что прикалываться будешь, – разозлился он.
Катю тоже обидел его снисходительный тон и отсутствие какой бы то ни было обходительности. Но она обо всем позабыла, как только он толкнул ее в распахнувшуюся дверь лифта, прижал к стене и, даже не дождавшись, когда дверь закроется, принялся осыпать жадными поцелуями.
– Гм, – донеслось вдруг до нее чье-то деликатное покашливание.
Оттолкнув Георгия и поправляя на груди платье, Катя обнаружила, что в лифте с ними находится соседка с пятого этажа, Братская, женщина лет сорока, изо всех сил старавшаяся выглядеть моложе.
– Извините! – прошептала Катя и отвернулась к стене. До пятого этажа в лифте висело гробовое молчание, но, стоило двери сомкнуться за спиной соседки, Георгий возобновил прерванные поцелуи с такой настойчивостью, что инцидент с Братской мгновенно улетучился у Кати из головы.
– Мне надо заплатить Коляну за то, что он меня подменяет, – как само собой разумеющееся сказал Георгий, застегивая «молнию» на джинсах.
Катя, все еще пребывавшая на небесах блаженства, шмякнулась на землю:
– Что?
– Что слышала, – огрызнулся Георгий.
Глаза его стали злыми-презлыми – не глаза, а две острые льдины.
– Сколько? – холодея от разочарования, спросила Катя.
– Пять, – и Георгий для большей доходчивости показал растопыренные пальцы.
– Чего – пять? Долларов?
– Зачем мне доллары? Пять тысяч рублей.
Кое-как прикрыв наготу простыней, Катя прямо по разбросанным в порыве страсти по полу вещам прошла в кухню, достала из шкатулки, в которой хранились их с Вениамином общие деньги на хозяйство, пять тысячных купюр и протянула Георгию:
– Возьми.
Он ушел, а она упала на кровать и разрыдалась так горько, как никогда в жизни. Ей хотелось, чтобы сердце разорвалось, освободив ее, таким образом, от необходимости жить дальше и пожинать плоды своего поступка. Но сердце выдержало, а плоды не замедлили появиться.
– Вы бы хоть дверь закрывали, любовнички! – скабрезно ухмыляясь, проговорила Братская, встретившись через пару дней с Катей в подъезде.
– Кому какое дело? – холодно спросила Катя. Уж с кем, с кем, а с Братской она вовсе не собиралась обсуждать вопросы морали.
– Думаю, мужу твоему не понравится, если он услышит вот это, – Братская порылась в сумочке, извлекла из нее диктофон, нажала на кнопку, и подъезд наполнился звуками любовной возни.
– Ты самый лучший, – услышала Катя свой голос, дрожащий, слабый, но все же узнаваемый.
– Что вы хотите от меня? – спросила Катя.
– Пять тысяч.
– У меня нет.
– Займи. Если завтра не принесешь, муж обо всем узнает.
В шкатулке оставалось только три тысячи, и Катя отнесла в ломбард золотое колечко, подаренное родителями на шестнадцатилетие, свою единственную ценную вещь.
