Но на этом дело не закончилось. Через месяц Братская появилась снова. А потом опять. Кате приходилось крутиться ужом, чтобы скрыть от мужа серьезную течь в семейном бюджете. Через некоторое время дела на фирме, где он работал, пошатнулись, и его перевели на полставки. Вениамин стал злым и раздражительным. Катя могла бы ему рассказать о шантаже и таким образом немного поправить финансовое положение, но боялась остаться у разбитого корыта, то есть в комнате на восьмерых. Поэтому терпела. А еще у нее порой возникали подозрения, что Веня все-таки узнал о ее измене, отсюда и перемены в настроении. Мысль о том, что нужно признаться, все чаще и чаще приходила ей в голову. «Ну не убьет же он меня, в конце концов? – задавалась она вопросом и тут же сама себе отвечала: – Хуже, вышвырнет на улицу, словно нашкодившую собачонку, и – здравствуй, хостел! Как поживаешь, моя двухъярусная кровать?»
– Катя, мне нужно тебе кое-что сказать, – проговорил Вениамин однажды вечером, незадолго до убийства Братской. Он только вернулся с работы и, умывшись, сидел за столом в ожидании ужина. Ничего особого – отварная картошка, селедка – Катя сама солила, очень вкусно получалось, – зеленый лучок из баночек на окне.
Вениамин отправил в рот кусок селедки, и Катя с тревогой ждала, когда он прожует.
– Скажи, тебя когда-нибудь шантажировали? – спросил он наконец.
– Нет, – Катя затрясла головой, стараясь придать больше убедительности своему «нет».
– А меня шантажируют. Понимаешь, Катя, шантажируют! – Он словно просил ее разделить с ним тяжесть своего положения. – Потому и денег нет ни хрена! – Вениамин стукнул кулаком по столу.
А у Кати словно камень с души свалился. Значит, дело не в ней, и все будет как прежде.
– Соседка, знаешь, с четвертого этажа, дверь у нее на балкон захлопнулась. А на балконе – коляска с ребенком. Плачет. Ребенок орет. Одним словом, открыл я дверь. Она ребенку сразу сиську в рот, чтобы не орал. Мне бы уйти, а я засмотрелся как дурак. Сидит она на диване с этим ребенком, и такая красивая, просто икона Девы Марии – глаз не оторвать… – тут Веня посмотрел на Катю – обижается или нет. – Ребенок поел и заснул. А она пригласила меня чаю попить. Ну не отказываться же! Кать, ты не подумай, ничего не было, вот ей-богу… Только чай… И каким образом эта Братская прознала? У Машки муж ревнивый. Он бы не поверил, что ничего не было. Она рыдала, и я, дурак, повелся. И главное, Братская эта ненасытная такая, тварь, оказалась! По двадцатке в месяц ей отстегивал. А потом надоело. Признаюсь, думаю, тебе и пошлю ее подальше. И с мужем Машкиным поговорю. Потом. Ты ведь не бросишь меня, Кать?
– Живи! – Катя кивнула. – Ты мне в верности не клялся…
– А хочешь, поклянусь? Прямо завтра утром пойдем в ЗАГС, хочешь?
Но Катя не хотела. Жаркие объятия Георгия не прошли даром. Где-то в глубине души зародилась мечта о настоящей любви, которую она когда-нибудь обязательно встретит. Главное – верить в это, быть свободной и готовой поменять синицу в небе на прекрасного журавля. И пусть журавлиное счастье будет недолгим, главное, чтобы оно было.
– Так что не было у Вениамина мотива для убийства Братской. С ее крючка он соскочил… И потом Веня подслушал разговор полицейских. Один из них, врач, наверное…
– Судмедэксперт или эксперт-криминалист, – подсказала Ася.
– Да, наверное. Так вот. Они сказали, что, скорее всего, убийца – женщина. Удар был не очень сильный. Умерла она от потери крови. Венька тогда и подумал, что это его Дева Мария. Ее, кстати, так и зовут – Мария. Что Братская ее тоже шантажировала. Вот она и не выдержала. Потому и запил, что винил себя в смерти.
А у нее побольше, чем у Веньки, причин для убийства будет. Братская ей очень докучала. У Братской, кстати, тоже был любовник. Венька, когда пытался от нее избавиться, специально стал за ней следить. Мужчина такой – ничего приметного. Не высокий, не низкий. Вот только одет как-то странно. Я-то сама не видела, но Вениамин сказал, что одежда похожа на католического священника.
– Сутана, что ли? – спросила Ася.
– Не знаю, он как-то неопределенно выразился. Так вот, как только этот любовник к Братской приходил, начинали они черт знает чем заниматься. Музыка какая-то играла заунывная. Как дудочка у факира. Запах шел, будто свечи жгут ароматические. И топот, словно не вдвоем они, а толпа народу с ума сходит. И так час-полтора. Потом он уходил. Ребенок Марии от этих свистоплясок спать не мог, плакал. Она ходила ругаться с Братской, полицию грозилась вызвать. Но не вызвала. Только хозяйке Братской все время ходила жаловаться…
– Кому? – удивилась Ася.
