Коршун бешено забил крыльями, пытаясь удержать высоту – мешочек вырвался из его когтей и красной каплей крови полетел к земле. С яростным криком коршун извернулся, попытался снизиться и снова его схватить, но Гвидон, не мешкая, выстрелили снова и опять попал – стрела вонзилась коршуну в грудь. Салтан в ужасе ожидал, что сейчас этот демон в перьях рухнет прямо им на головы – но нет. Сила удара отбросила коршуна, но он удержался в воздухе и, не то летя, не падая, скрылся за вершинами леса.
А Гвидон уже несся по дороге, чтобы подобрать мешочек. Проследив за ним взглядом, Салтан снова охнул. Коршун порвал завязки мешочка, и еще в полете золотой орех оттуда выпал. Сияющей звездой он промчался по воздуху… и упал на крупный серый валун, торчавший близ тропы. Ударился о камень, со звоном отскочил…
Пытаясь спасти его, Гвидон нырнул вперед, словно рыбкой в воду. Поймал орех в воздухе, а затем, сомкнув ладони, рухнул вместе с добычей на укрытую мхом каменистую землю.
Салтан еще раз оглянулся на лес, но там все было тихо, коршун исчез. Царь кинулся к сыну.
– Ты цел? Сильно он тебя порвал? Ты расшибся?
Гвидон лежал лицом вниз, плотно сомкнув ладони. Салтан бросился рядом с ним на колени.
– Сынок! Ты жив?
Взял его за плечо, перевернул. Гвидон, весь в пыли, лежал с крепко зажмуренными глазами. Вдруг руки его задергались сами собой. Открыв ошалелые глаза, он сел. Даже Елена сейчас с трудом узнала бы своего прекрасного сына – чумазый, без шапки, со спутанными тусклыми от пыли волосами, с оцарапанным о землю лбом и подбородком. Но еще хуже пришлось его одежде – из кафтана и рубахи на груди были вырваны большие куски, на сорочке краснела кровь – когти коршуна оставили глубокие царапины.
– Лешачья матерь! – охнул Салтан.
Ему случалось на войне видеть раны и похуже, но Гвидон, его волшебное дитя, был не из тех, кто предназначен проливать кровь и переносить страдания.
– Ничего, бать! – ошарашенно бормотал Гвидон. – Я его поймал. Поймал… Все путем.
Сидя на земле, Гвидон осторожно раскрыл ладони. У Салтана похолодело в груди – он же видел, как орех со всего размаху ударился о камень. Достаточно ли он прочен, чтобы уцелеть?
Оба охнули: по боку ореха, лежащего в грязных ладонях, протянулась черная трещина. Из трещины ударил яркий изумрудный свет. Орех затрясся в руках Гвидона, трещина потянулась дальше, как будто неведомая сила распирала скорлупу изнутри. Опомнившись, Гвидон попытался сжать его, но орех выскочил из его ладоней на дорогу, чуть прокатился… исчез во вспышке зеленого света, такой яркой, что отец и сын разом зажмурились.
А когда спешно открыли глаза, то не сразу поняли, что видят. Орех исчез. Вместо него на каменистой земле перед ними лежало что-то небольшое, похожее на клочок меха цвета рыжей сосновой коры…
Протерев глаза и проморгавшись, Салтан наконец настолько прошел в себя, чтобы осознать – это…
– Белка… – пробормотал Гвидон. – Гляди, бать…
Как будто Салтан сейчас мог глядеть на что-то другое. Перед ними лежала белка – обычный с виду лесной зверек. Только лежала она, почти как человек, на животе, раскинув в стороны все четыре лапы и уткнувшись мордой в землю.
– Эй… белочка! Ты живая?
Гвидон осторожно потрогал пальцем ее спину. Белка пошевелилась и села. Салтан все еще не верил своим глазам: она сидела на земле, как человек, вытянув задние лапы, так что ему видны были ее розовые пятки. Передними лапами она обхватила голову, потерла морду. Потом подняла голову и взглянула на замерших людей. Белка была по виду обыкновенная – рыжая, с белой грудкой, с кисточками на ушах. Но глаза ее, не в пример обычным, были не черными, а словно два живых изумруда. Однако общий вид был не блестящий: слипшаяся тусклая шерсть, дрожащие лапы, помятые кисточки выдавали огромную усталость.
– Это же белочка моя… – прошептал Гвидон. – Милитриса… Кирбитьевна… Откуда ж ты взялась, родная?
Белка поднялась на лапы и широкими, хотя и тяжелыми прыжками устремилась прочь. Отец с сыном от потрясения могли лишь проводить ее глазами. Но ушла она недалеко – только до ручья, а там опустила морду в воду и стала жадно пить. Пила и пила, потом села и стала умываться, отчищая шерсть.
Салтан тронул за руку ошеломленно наблюдавшего за ней Гвидона и показал на прежнее место. Когда белка поднялась, стали видны две половинки золотой скорлупы – пустые.
Вот каким оказался «птенец жар-птицы» или даже изумруд величиной с перепелиное яйцо!
Оба встали на ноги и тоже, пошатываясь, направились к ручью. Белка, завидев их, отодвинулась на несколько шагов, но не убежала, а продолжала яростно чистить лапками за ушами. Сняв кафтаны, мужчины умылись и попили воды. Гвидон с тоской озирал лохмотья у себя на груди. Даже окажись здесь Ироида с иголкой, зашить не получилось бы – вся грудь в клочья. Салтан велел ему снять это безобразие и осмотрел раны: когти коршуна оставили с десяток глубоких кровоточащих царапин. Взяв один лоскут от сорочки, Салтан намочил его в ручье и промыл раны. Перевязать бы – да чем? Только если остатки сорочки, уже почти негодной, на повязки изорвать.