И все же странно, думал Салтан: неужели тот Тарх Тарханович, то есть Мракотович, сын змееногой богини, сам не свой до изумрудов в золотой скорлупе и отдаст взамен и Кикниду, и весь город с ней в придачу? Не обманула ли их Медоуса и в этом? От этой мысли в груди холодело. Она ведь клялась, что сама желает возвращения своей дочери в белый свет.
Шли вдоль того же ручья; сбегая вниз по склону, поток ширился, тропка из песчаной стала каменистой. Через полдня ненадолго остановились поесть и тронулись дальше.
– Эй, эй, ты чего? – вдруг услышал Салтан.
Гвидон придерживал рукой мешочек – а тот дергался и прыгал так яростно, что это было видно даже через кафтан.
– Ишь, расплясался! – прикрикнул Гвидон на мешочек. – Ужо я тебе! Сиди смирно, тебе ночью опять сторожить! Спи давай!
И запел свою колыбельную:
Салтан усмехался: не дождался Гвидон от Кикниды детей, пусть пока на орехе упражняется. Вздохнул: ему самому тоже не привелось укачивать сына, тот вырос без него – в бочке засмоленной. Ну да какие наши годы, утешал себя Салтан. Хоть он и чувствует себя, глядя на это взрослое дитя, каким-то старым и мудрым, ему же всего двадцать лет! А Елене и того меньше. Вернутся они в Деметрий-град, еще семерых детишек заведут…
Отвлекшись, Салтан не заметил, как из-за вершин ближнего леса стрелой вылетела громадная темная тень – и пала прямо на Гвидона. Раздался крик – едва успев поднять глаза, Салтан не увидел сына, а увидел лишь, как громадная хищная птица падает к дороге, подняв крылья и вытянув вперед лапы с растопыренными когтями. Птица была огромна – в человеческий рост. А ее добыча – это он, Гвидон!
Вскрикнув от неожиданности, Салтан рванул саблю из ножен. Его и сына разделяло лишь несколько шагов – ему ударил в лицо порыв ветра от крыльев огромной птицы, – но собственные движения казались очень медленными, словно он вязнул в меду. Так бывает в дурном сне, когда надо бежать, спасая свою жизнь, а руки и ноги не то каменные, не то ватные, и не слушаются.
Напав на Гвидона спереди, огромный черный коршун ударил его ногами в грудь и опрокинул на землю. Салтан ясно видел его серовато-бурые перья, желтые лапы с загнутыми черными когтями и раздвоенный хвост – а размах крыльев превышал сажень, длину его собственных раскинутых рук. Желтые круглые глаза были выпучены и горели яростью, серые перышки на голове топорщились, длинные перья на концах крыльев напоминали растопыренные пальцы. Гвидон, лежа на спине, молотил руками и ногами в воздухе, кричал, пытаясь отбиться, но коршун впился когтями ему в грудь и рванул вверх.
Он хочет его унести! В ужасе Салтан наконец справился с непослушным телом, подскочил и ударил саблей по крылу. Коршун издал яростный крик, полетели по ветру перья, на дорогу брызнула кровь. Но враг не сдался – отмахнулся крылом от Салтана, мощным ударом отбросил его на несколько шагов, и снова сделал рывок. Салтан, с трудом устояв на ногах, опять метнулся к коршуну, занося саблю, а тот вдруг взмахнул крыльями, так что от мощного порыва ветра у Салтана волосы отлетели и полы кафтана затрепетали, – и взмыл над дорогой. В когтях его были зажаты клочья от голубого Гвидонова кафтана и белой сорочки.
– Мешок! – кричал Гвидон, лежа на дороге и пытаясь встать. – Орех! Он унес! Орех!
Вскинув голову, Салтан смотрел, как коршун разворачивается над ними, набирая высоту; сверху еще летели обрывки перьев, но ясно было видно, что в когтях пернатого разбойника зажат мешочек красного бархата на золотистом оборванном шнурке.
Так злодею не Гвидон был нужен, а мешочек! Золотой орех!
– Ах, чтоб тебя громом побило! – в бессильной ярости выдохнул Салтан.
Гвидон тем временем извернулся, встал на колени и схватился за лук. Тот вдруг оказался уже натянут, хотя носят его со снятой тетивой; еще миг – в руке Гвидона появилась стрела. Еще пока Салтан только высмотрел мешочек в когтях у коршуна, Гвидон наложил стрелу, прицелился и выстрелил.
Салтан видел в этом лишь жест отчаяния и вовсе не ожидал, что можно попасть – с такой скоростью, из такого неудобного положения, да еще и по птице, которая явно такая же простая птица, как Медоуса была простой повитухой с волдырем на носу. И тут же Салтан изумленно вскрикнул: наконечник стрелы вспыхнул огнем, она прочертила по воздуху ясно видимую линию. Коршун резко качнулся в воздухе, серо-бурые перья посыпались дождем, развеиваясь над дорогой и ближними зарослями, – стрела пробила ему крыло!