Пока они с этим возились, белка закончила с умыванием и ускакала в лес. Вскоре Салтан ощутил, что его дергают за рукав. Обернулся: белка, стоя на задних лапах, передними протягивала ему несколько широких зеленых листьев. Салтан в удивлении поднял брови, а белка взяла в пасть конец одного листа и показала, будто жует, а потом прикладывает к царапинам на груди Гвидона.
– Это она нам целебное зелье какое-то принесла, – сообразил Гвидон. – Только надо разжевать, а потом приложить.
Белка закивала.
– Так ты что… Милитриса Кирбитьевна, разумом владеешь? – спросил Салтан.
Белка выразительно посмотрела на него своими изумрудными глазами, сжала лапу в кулачок, выразительно постучала себе по голове и отошла.
– Это она сказала, что я дурак, да?
– Я тоже не знал. Раньше-то она только песенки пела. Эй, Милитриса Кирбитьевна! Может, споешь нам что-нибудь?
Белка окинула их обоих оценивающим взглядом, потом вскочила на камень у воды – пышный рыжий хвост мелькнул языком пламени, – встала на задние лапы, притопнула и запела:
Голос у белки был совершенно человечий: звонкий, девичий, выразительный; он вился ласковым ветерком и лился прозрачными струями, играл искристой росой. Полураздетые, с мокрыми лицами и волосами, Салтан и Гвидон зачарованно слушали: как пташечку не могли ощипать, не могли сварить, не могли съесть… Царь в это время задумчиво жевал листья для примочки сыну, и, вдруг опомнившись, подумал, что за этим занятием очень напоминает сосредоточенного барана. Однако становилось ясно, почему о белке шла слава по всему свету белому. Чудо уже то, что белка поет – но еще как поет!
Закончив, белка молодецки притопнула и прямо уставилась на двоих слушателей: вы что-нибудь поняли?
– Это она хочет сказать, что пташечку борзую мы того… не убили? – догадался Гвидон. – Что этот черт пернатый еще воротится?
Белка кивнула и сделала крохотной ладошкой знак: молодец, мол, соображаешь!
– Спасибо, Милитриса Кирбитьевна, потешила! – опомнившись, поблагодарил Салтан.
Пока белка пела, они отдышались, пришли в себя и опомнились. Даже кровь из глубоких царапин Гвидона уже не текла, а только сочилась. Салтан потянул ему на ладони разжеванные в кашицу листья, и тот, слегка скривившись, послушно растер по царапинам. И еще раз сморщился: защипало.
– Экие мы с тобой богатеи! – хмыкнул Салтан, глянув на кучу окровавленного белого и голубого тряпья, еще недавно бывшего княжеским нарядом для пира. – Владели царствами-государствами, а теперь у нас на двоих один целый кафтан и одна чиненая рубаха! Теребень кабацкая, голь перекатная как есть!
Белка откровенно захихикала. Гвидон протянул к ней руку, она резко отпрыгнула.
– Но это что же, – упоминание о царствах навело Гвидона на мысль, – это ее мы должны были Тарху тому Тархановичу отнести?
Белка закивала, но при этом ощерилась.
– Это ты была бы выкупом? А коршун… он пытался тобой завладеть, чтобы мы без выкупа остались?
– Мы и так остались без выкупа, – сказал Салтан. – Золотого ореха у нас больше нет.
– Так она есть!
Белка зашипела, еще отпрыгнула и выставила маленькие кулачки, будто вызывала на бой. Выглядело это потешно, однако Салтан ее понял.
– Ты не хочешь, чтобы тебя несли к Тарху?
Белка изо всех сил замотала головой.
– Уж не силой ли тебя в тот орех закрыли?
Это белка подтвердила.
– Медоуса? Это она хотела тебя к Тарху отправить?
Получив кивок, отец и сын переглянулись. Отчасти стало понятно, в чем ценность выкупа, почему Медоуса сказала, что от сего сокровища все богатства земные родятся: белка, способная из обычных орехов делать золото с изумрудами, и впрямь стоит немало. Вернув ее себе, Гвидон получил назад не просто одну из лучших своих диковин, но и возможность со временем – когда нагрызет побольше, – заново построить город на том же месте. Всего-то дела: купить на торгу орехов пару возов…