Сам хозяин охнул, взвизгнули девушки в розовых сарафанах, выпустили из рук серебряные ведерки, и те со звоном упали на пол. А на белке вдруг оказался красный сарафан, на голове белый платочек, другой платочек – в лапе. Она подпрыгнула, так что сарафан раскрутился колоколом, уперла лапу в бок, взмахнула платочком и запела звонким девичьим голосом:
Распевая, белка выплясывала по кругу, кланяясь то Солнце-князю, то Заре Вечерней, то розовым девушка-зорькам. Девушки, сперва изумившись, вскоре развеселились, глядя на ее пляску, стали смеяться и прихлопывать в такт.
Белка остановилась перед одной, стала вызывать ее в круг; девушка вышла, и они стали плясать вдвоем – большая и маленькая, разом помахивая платочками. От пляски девушки по стенам, по потолку побежали розовые отблески, похожие на тень речной волны.
Белка вызвала вторую девушку, и они стали плясать втроем: к розовым отблескам добавились голубые.
К тому времени как белка завершила песню, уже все двенадцать девушек плясали по кругу. Белые платочки в их руках играли, как чистейшие облака на ветру, золотые косы метали лучами, по всей палате разливались искристые отблески – всех оттенков розового, желтого, золотого. А белка в середине круга принялась вертеться колесом, кувыркаться вперед и назад, да так быстро, что совсем исчезла в вихре рыжего пламени.
Гвидон под лавкой ошалело наблюдал за этим весельем, слышал смех, хлопки и возгласы самого Солнце-князя.
Остановившись, девушки засмеялись, Солнце-князь и Заря Вечерняя захлопали в ладоши.
– Это чья же такая белка-затейница? – загремел голос Солнце-князя. – Где ты, матушка, раздобыла чудо такое?
– Да это не моя! – ответила Заря Вечерняя. – Это…
– Это моя зверюшка, Солнце-князь!
Гвидон выскочил из-под лавки и встал перед солнечным троном. Сорвал с головы шапку и поклонился, рассыпая по палате лучи.
– Ох ты! – раздался над ним голос. – Кто же ты такой, молодец? Вижу, мы в родстве с тобою?
Гвидон осторожно поднял глаза, прищурившись, чтоб ненароком не ослепнуть. На золотом троне восседал мужчина средних лет, скорее молодой, чем старый. Сказать, что красив он был, как солнце красное – но это же он и был. Сам вдвое крупнее человека, так что Гвидон себя перед ним ощутил лишь чуть больше белки. Волосы ниже локтя – чистейшего золотого цвета, такая же борода, червонного золота глаза под золотыми бровями. Широкая белая рубаха расшита золотом и синим шелком, на плечах широкий, в золоте алый плащ, сколотый золотой пряжкой. Сияние исходило от самого его лица, волны блеска пробегали по волосам и бороде, а на глаза Гвидон посмел глянуть лишь мельком – понимал, что взгляд их сожжет.
– Я – князь Гвидон, сын царя Салтана Салтановича. – Он еще раз поклонился. – А белка моя, Милитриса Кирбитьевна, еще и не то умеет!
Гвидон достал старую шапку, вынул орех и кинул белке. Белка живо его разгрызла, швырнула по сторонам осколки золотой скорлупы, вынула изумрудец и с поклоном подала Заре Вечерней. Солнцева мать охнула, девушки ахнули, а белка уже грызла второй орех. Петь и грызть сразу она не могла, но потешно притоптывала и кружилась, переходя от одной девушки к другой и всех оделяя изумрудами. Тут Гвидон сам ее поддержал и запел песню, не раз от нее слышанную еще в городе Лебедине: