– Кикнидушка… – прошептала Елена. – Это ты! Откуда ж ты взялась? Куда ты пропала? – с волнением заговорила Елена, вспомнив тот уже далекий день, когда проснулась на траве рядом с Салтаном, а Гвидон проснулся один. – Куда ты исчезла? Куда весь наш город подевался? Мы очутились втроем на острове – я, Салтан и Гвидон. Тебя искали, кричали, Гвидон так убивался… Понтарх нас в Диволесье послал, они вдвоем ушли, и больше я о них два года вестей не имею!
Она подошла к невестке, взяла ее холодные белые руки. Кикнида смотрела на нее с тоской и болью, и эта боль в ее темных глазах стрелой пронзила сердце Елены.
– Матушка моя дорогая! – Кикнида склонила голову ей на плечо. – Похитил меня и весь город князь волотов, Тарх Мракотович. Держал меня в темнице сырой, понуждал за него выйти. Сказала я, лучше умру, но женой его не буду, не предам мужа моего венчаного, Гвидона Салтановича. И дождалась: пришел за мной муж мой дорогой…
– Пришел? Скажи скорее, где он? Где они оба, ты знаешь?
Елена хотела заглянуть в лицо невестке, но та уткнулась ей в плечо, не показывая глаз.
– Ох, матушка! – простонала та. – Не казни меня за весть черную, горькую. Сгубило чудище проклятое наших мужей, ясных соколов. Как навалилась на них толпа волотов – разорвали на клочки, растоптали, мокрое место оставили, и хоронить было нечего! Овдовели мы с тобой, матушка моя! Обе мы теперь – горькие кукушечки, доля наша – сидеть на сухом дереве, лить слезы горючие!
– Не может быть! – Елена оттолкнула ее. – Я не верю.
Кикнида, отступив, подняла залитое слезами лицо.
– Уж и я рада была бы не верить, – ответила она, ломая руки, – да своими глазами видела, своими ушами слышала. Никому их не воскресить, сгинули соколы наши безвозвратно, унесла их смертушка наглая, безвременная! Как нам с тобой теперь жить-вековать, кто о нас позаботится?
Елена привалилась к зубцу стены между бойницами. Ее плохо держали ноги, в голове нарастал болезненный гул.
– И тут еще… – Она слабо кивнула наружу. – Король Зензевей… Второй месяц осаду держит…
– Не придет наш царь-батюшка, не придет и витязь наш славный, богатырь могучий! Всему городу теперь пропадать. Возьмет его приступом Зензевей, мужей мечом посечет, дома разорит, церкви божии огню предаст, жен и детей в полон уведет! Разве что сумеешь ты умолить Зензевея о милости, чтобы не разорял Деметрий-град, не сиротил малых детушек.
– Я… умолить…
– Ты сумеешь, матушка! – взмолилась к ней Кикнида, будто ее собственное спасение тоже зависело от Елены. – Ты ведь и умница, и красавица! Сам Зензевей спит и видит – тебя в жены взять.
– Это правда. Он уже послов засылал, говорил мне…
– Надобно к нему посольство снаряжать. Я летела, видела – строят у него мастера заморские башню осадную, огромную, выше этих стен! – Кикнида махнула широким черным рукавом. – Как притащат эту башню сюда, как начнут с нее стрелы пускать да огонь горючий метать – перебьют всех защитников, на стены попрыгают, в город ворвутся, ворота растворят. Сам Зензевей в Деметрий-град победителем въедет, и тогда уж и нас с тобой, матушка, в полон возьмет, заставит быть у него в дому портомойницами! Поспеши, матушка! Посылай послов к Зензевею, предложи ему, что выйдешь за него, а он пусть поклянется город не разорять, малых детушек не сиротить…
Кикнида причитала с таким отчаянием, что Елене вспомнились предания о древней деве Карне, что летает по ночам над полем брани, оплакивая всех убитых разом. Попятилась: нежный, певучий голос Кикниды плел сеть, что опутывала волю, глушила мысли, наполняла душу отчаянием бессилия. Казалось, во всем свете белом не осталось надежды, не осталось другого пути, кроме как склониться перед несчастьем и попытаться спасти жизнь.
Но какой ценой? Вспомнилось лицо Салтана, которое Елена так часто рисовала себе в одинокие дни. Она так мало его знала, что теперь, после двух подряд двухлетних разлук, он казался ей каким-то царевичем из сказки, которого она вовсе никогда не видела, а только придумала. Продолговатое смуглое лицо, высоколобое и скуластое, черные брови-соболи, разрез глаз, чуть-чуть напоминающий о степняках-прадедах, легкая темная бородка, волосы, падающие на плечи темными волнами. Веселый прищур карих глаз, улыбка ярких губ, дружелюбная и уверенная – все это было так живо в ее памяти. Салтан был не так хорош собой, как их сын, но выражение ума, уверенности, веселости делало его в глазах Елены красивее всех на свете, не исключая и сына. Недаром она в тот вечер тут же протянула ему руки, забыв благоразумие, – ведь выше счастья быть его женой не знала ничего.
И сейчас сердце вспыхнуло, обожженное приливом любви. Разве можно смириться с мыслью, что Салтан никогда не вернется?
Да и Гвидон, ее солнечное, волшебное дитя. Его синие глаза, золотые волосы, приятные черты с выражением радостного удивления перед чудесами, которые мир щедро ему дарил… Чудо, посланное им с Салтаном вопреки нарушенным запретам. Богатырь, который так нужен здесь сейчас, когда враг стоит под стенами Деметрия-града…