Двуречье находилось в эти годы под властью турок. В Мосуле был новый паша. Рассматривать отданный тебе в управление край как объект для обогащения, а его жителей – как дойных коров или кур, несущих золотые яйца, свойственно, вероятно, наместникам всех времен и народов (любопытные истории о них рассказывают еще римские хроники). Паша Мосула действовал с чисто азиатским размахом.
До нас дошли описания его «подвигов». Так и кажется, что он сошел со страниц авантюрного романа, где воплощал в себе все силы зла. Даже внешность его работала на этот образ: кривой, одноухий жирный коротышка с рябой физиономией прожженного мошенника, неуклюжий, с ужасным голосом.
Субъект крайне недоверчивый, паша всегда держался настороже, словно опасался угодить в ловушку. Это был изощренный садист. От его шуток веяло могильным холодом.
Одним из первых его деяний по вступлении в должность стало введение «налога на зуб» – подати, которая оставляла далеко позади знаменитые «соляные налоги», существовавшие в свое время в Европе. Несчастные мосульцы должны были платить за… износ зубов паши и их удаление – ведь виной тому объявлялась пакостная пища, которую он вынужден есть в подвластной ему провинции. Но это еще были только цветочки…
Он заставил трепетать в страхе весь народ. Его карательные экспедиции были настоящими грабительскими походами. Он разорял города и облагал непосильной данью села.
Деспотия вызывает роение слухов, этого средства коммуникации слабых. Однажды кто-то в Мосуле пустил слух, будто Аллах сжалился и паша будет отстранен от должности. Пару часов спустя наместник уже узнал об этом. Ему пришла в голову идея, словно позаимствованная из какой-то староитальянской новеллы. Нечто подобное встречается у Боккаччо, хотя в гораздо более мягких тонах.
Во время одного из своих выездов паша внезапно прикинулся больным. Его спешно отвезли назад во дворец, уже чуть ли не полумертвого. Рассказы очевидцев, словно на крыльях надежды, мгновенно распространились по всему городу.
На следующий день ворота дворца оставались закрытыми. Когда же за его стенами раздались монотонные стенания евнухов и телохранителей, народ возликовал: «Слава Аллаху! Паша скончался!»
Но как только на площади перед дворцом загомонила ликующая толпа, проклиная тирана, ворота дворца внезапно открылись, и в них появился наместник – маленький, жирный, омерзительный, с повязкой на глазу, с коварной ухмылкой на изрытом оспой лице…
Кивок – и вот уже солдаты врезаются в остолбеневшую толпу. Началась расправа. Покатились головы.
Паша действовал не без расчета: он обезглавил всех «мятежников», а заодно, пользуясь удобным случаем, и тех, чьи богатства до сих пор не мог прикарманить. Он расправился с этими людьми под предлогом, будто они «распространяли подрывающие власть слухи».
И тогда наконец народ восстал: поднялись племена, кочевавшие в степях вокруг Мосула. Они взбунтовались на свой лад. Неспособные к организованному мятежу, они ответили на грабеж грабежом: во всей округе не осталось ни одной безопасной дороги и ни один чужеземец не мог поручиться за свою жизнь. Именно в это лихое время сюда и прибыл Лэйярд, который намеревался раскопать холм Нимруд.
Ситуация в провинции недолго оставалась тайной для Лэйярда. Уже через несколько часов ему стало ясно, что он должен скрывать свои истинные планы и никому о них в Мосуле не говорить. Он приобрел ружья и короткое копье и стал рассказывать всем, кому не лень слушать, что собирается отправиться за реку поохотиться на диких свиней.
Несколько дней спустя он нанял лошадь и поехал по направлению к Нимруду. Так он попал в ближайшее кочевье восставших бедуинов. А дальше происходит нечто невероятное: еще до вечера ему удается завязать дружеские отношения с Авадом, вождем одного из племен, кочевавших близ холма Нимруд. Более того, в его распоряжении оказываются шесть бедуинов, готовых за умеренную плату помочь ему выяснить, что же скрывается в «чреве горы».
Когда вечером этого дня Лэйярд наконец очутился в своей палатке, он, наверное, долго не мог уснуть. Завтрашний день должен был показать, будет ли ему сопутствовать счастье. Впрочем, почему завтрашний? Возможно, на это понадобятся месяцы. Разве Ботта не копал безрезультатно целый год?
Двадцать четыре часа спустя Лэйярд наткнулся на стены двух ассирийских дворцов.
С восходом солнца он был на холме. Уже при беглом осмотре ему удалось обнаружить множество кирпичей с узорчатыми, словно отштампованными надписями. Авад, предводитель бедуинов, обратил его внимание на обломок алебастровой плиты, торчавшей из земли. Эта находка решила вопрос, в каком именно месте начинать раскопки.
Семеро мужчин принялись за работу. Они стали рыть траншею в холме. Через пару часов им попалось несколько вертикально поставленных каменных плит. Выяснилось, что это цокольные фризы, так называемые ортостаты, то есть стенная облицовка какого-то помещения, которое, судя по богатству орнаментировки, могло быть только дворцовым.
