Но что стало с могущественной Химерой? Внизу, вплотную к железной дороге, стоят жалкие остатки великолепного храма, и пара его колонн украшает вполне современный хлев, вы не ошиблись, именно хлев, где коровы трутся о каннелюры и вообще ведут себя совершенно неподобающим образом – совсем не так, как полагалось бы себя вести в древнем храме. Единственное, что остается при виде такого зрелища, пожалеть храм и позавидовать коровам: ну, скажите по совести, чего бы ни дал какой-нибудь немецкий археолог, чтобы переночевать в древнем храме?
Дороги в Италии были в то время еще небезопасны, однако Кольдевей чувствует себя разочарованным:
Надежда встретить разбойников, еще десять лет назад вполне реальная, свелась теперь к минимуму. Одного из них, на вид чрезвычайно опасного, мы как-то видели на шоссе, что проходит возле храмов. Он стоял, широко расставив ноги, глаза на его бронзовом лице блестели, а калабрийская шапочка и вообще все его одеяние являли собой такое буйство красок, какое мне до того приходилось видеть лишь в спектре двууглекислого натрия. На наше счастье, близ дороги был винный погребок, и мы быстренько туда заскочили, но он последовал за нами, и, когда мы затеяли невинный разговор с хозяйкой о том, который теперь час, он вмешался и сказал с неистребимым австрийским акцентом: «Без четверти пять». Оказалось, что он из Венеции, долгое время работал в Австрии и Баварии и вовсе не разбойник.
Второго октября 1897 года Роберт Кольдевей «под страшным секретом» сообщает одному из своих приятелей о готовящихся раскопках в Вавилоне. Дело продвигалось медленно. Второго августа 1898 года он пишет тому же приятелю о совещании у Рихарда Шёне, генерального директора Берлинского музея, и восклицает: «Вавилон будет раскопан!!» – а после двух восклицательных знаков продолжает:
Я тружусь сейчас над составлением инструкции для экспедиции. Предприятие пока рассчитано на один год. Я требовал в докладе ассигнования 500 тысяч марок в расчете на пять лет работы, причем в первый год – 140 тысяч марок.
Двадцать первого сентября он извещает:
Я – начальник экспедиции с окладом в 600 марок в месяц… От радости, что называется, ног под собой не чую… Если бы мне кто-нибудь шестнадцать лет назад сказал, что я буду раскапывать Вавилон, я бы счел его сумасшедшим.
Как показало будущее, выбор был сделан удачно. Кольдевей оказался именно тем человеком, которому эта задача была по плечу. Когда ему исполнилось 38 лет, он сознавался в одном из своих писем: «Во мне постоянно словно сидит кто-то, говорящий мне: „Так, Кольдевей, теперь ты можешь делать только то или только это“, и тогда все остальное перестает для меня существовать». Подобным образом он поступал всегда – и когда вокруг свистели пули разбойников, в существовании которых он сомневался, и когда он обнаружил сады Семирамиды и раскопал Этеменанки – Вавилонскую башню.
