Здесь не место исследовать значение и правомочность миссионерской деятельности. Для нас важно одно: вторгшись в царство ацтеков, испанцы впервые столкнулись не с верованиями диких племен, сводящимися к нескольким обрядам и примитивному анимизму, обожествлению природы и духа, а с древней религией, в целом политеистичной, но в почитании двух главных богов – Уицилопочтли и Кецалькоатля – обнаруживавшей явно монотеистические тенденции. Благодаря тесной связи с астрономией эта религия наложила определенный отпечаток на всю цивилизацию страны, что до сих пор было характерно – во всяком случае, в известном тогда мире – для всемирных и искупительных религий.
Ошибка испанцев и их священников заключалась в том, что они слишком поздно это заметили. Но могли ли они это вообще заметить? Стоит вспомнить, каким влиянием пользовалась Церковь в начале XVI века.
В те годы, когда Кортес маршировал по Мексике, Мартин Лютер был всего-навсего мятежным монахом, автором крамольных «95 тезисов». Коперник еще не возвестил миру о своей теории. Галилео Галилей и Джордано Бруно еще не успели родиться. В те времена не существовало искусства, науки да и самой жизни вне Церкви. Все западноевропейское мышление было христианским.
Ограниченность такого представления о мире, абсолютная вера в его правильность, в вечность его существования и его очистительную силу неизбежно порождали нетерпимость. Все, что не было христианским, объявлялось языческим. Все, кто жил и мыслил по-иному, считались варварами.
Эти представления, присущие людям шестнадцатого столетия, мешали им признавать право на существование за какими-либо иными воззрениями даже в тех случаях, когда воззрения эти являлись следствием совершенно другого взгляда на мир, другого восприятия окружающего. Весьма ограниченные, эти представления не могли поколебаться, даже когда завоеватели Мексики столкнулись с очевидными признаками высокоорганизованной и высокоразвитой в социальном отношении жизнью ацтеков, познакомились с их системой образования и воспитания, узнали о некоторых поистине поразительных открытиях, сделанных ацтекскими жрецами в области астрономии.
Уверенность завоевателей в том, что они имеют дело с дикарями, которых надо обратить в истинную веру, не пошатнули даже такие явные признаки цивилизации, как большие города, образцовая система дорог и связи, великолепные здания и храмы. Богатейший, расположенный на острове посреди озера город Мехико с его плотинами и каналами, плавающими островами цветов («чинампами», которые видел еще Александр Гумбольдт) представлялся им дьявольским наваждением12.
К несчастью, религия ацтеков включала один обряд, который и в самом деле должен был вызывать у каждого, кому приходилось о нем узнать, чувство отвращения и мысли о кознях дьявола. В государстве ацтеков богам приносили бесчисленные человеческие жертвы. Жрецы вспарывали обреченному грудную клетку и извлекали из нее еще трепещущее, окровавленное сердце. И только теперь мы имеем, быть может, право напомнить испанцам о заживо сожженных на бесчисленных кострах людях – жертвах их собственной инквизиции.
Таким образом, в цивилизации ацтеков высокая нравственность сочеталась с варварскими обычаями и традициями. Само собой разумеется, что испанцы не сумели увидеть в этой двойственности единства своеобразной культуры. Они не смогли понять, что ацтеков, в отличие от дикарей, с которыми приходилось иметь дело Колумбу, Веспуччи и Кабралю, можно запугивать только до тех пор, пока дело не касалось их религии.
Испанцы не отдавали себе отчета в том, что благодаря страху ацтеков перед оружием могли творить безнаказанно любые злодеяния, совершать любые недостойные поступки – всё, кроме одного: кроме святотатства и осквернения храмов. Но именно это они и сделали. В результате Кортес чуть было не лишился всех плодов своих побед – и военных, и политических.
Интересно, что наиболее ревностными «миссионерами» в окружении Кортеса были как раз не священники. Патеры Диас и Ольмедо (в особенности последний) действовали очень осторожно, с большим тактом.
Скорее всего, первым обратить в христианство Монтесуму попытался сам Кортес. Это подтверждается всеми сообщениями. Быть может, он сделал это, повинуясь бессознательному желанию искупить свои грехи.
Монтесума выслушал его весьма вежливо, но, когда Кортес стал противопоставлять кровавым жертвоприношениям религии ацтеков чистую и простую службу католической мессы, дал понять конкистадору, что, по его мнению, человеческие жертвоприношения – обряд более невинный, чем христианский обычай вкушать плоть и кровь Бога.
Трудно сказать, был ли Кортес настолько силен в споре, чтобы противопоставить что-нибудь этой точке зрения. Впрочем, это его не остановило. Он попросил разрешения осмотреть один из больших храмов ацтеков.
Монтесума посоветовался со своими жрецами и после долгих колебаний дал разрешение.
