Во-первых, музей лишился ценнейшей находки, и уже не в первый раз за последнее время. Лет за шесть до того на черном рынке непонятно откуда появились редкие и чрезвычайно ценные в научном отношении вещи. Происхождение их не удавалось выяснить, даже когда счастливые покупатели, выехав за пределы Египта, соглашались рассказать, каким образом приобрели раритеты. В большинстве рассказов фигурировал некий высокий незнакомец, по одним описаниям – араб, по другим – юноша-негр, нищий феллах и даже состоятельный шейх.
Во-вторых, Масперо озадачило известие, что папирус, о котором его уведомляли, извлечен из усыпальницы царя XXI династии – той самой династии, о гробницах которой не имелось никаких сведений. Кто нашел усыпальницу? И один ли царь в ней упокоился?
Если бы Масперо увидел сокровища, сведения о которых достигли его, даже поверхностный осмотр убедил бы профессора, что они относятся к погребениям различных фараонов.
Однако предположение, что современным осквернителям гробниц удалось обнаружить сразу несколько древних усыпальниц, казалось невероятным. Гораздо более правдоподобной представлялась мысль, что они сумели найти одну из больших общих гробниц.
Перспективы, которые открывало подобное заключение, не могли не взволновать такого ученого, как Масперо. Требовалось что-то предпринять. Между тем египетская полиция поставила на деле крест. Оставалось самому заняться поисками грабителей. После ряда совещаний в очень узком кругу в Луксор отправился один из ассистентов Масперо.
Сойдя с корабля, молодой человек повел себя не как обычный археолог. Он поселился в том же отеле, что и американец, раздобывший папирус, и, надев личину молодого богатого «франка», днем и ночью стал слоняться по всем углам и закоулкам базара. Покупал различные безделушки, щедро за них расплачиваясь. Ведя конфиденциальные переговоры с торговцами, никогда не забывал «подмаслить» собеседника, впрочем особенно не расщедривался, чтобы не возбудить подозрений.
Ему предлагали немало различных «раритетов», изготовленных местными кустарями. Однако молодой человек, слонявшийся весной 1881 года по Луксору, дело свое знал крепко, и провести его было не так-то легко. В этом вскоре убедились и легальные, и «дикие» торговцы Луксора. Это внушило им уважение, а от уважения один шаг к доверию.
И вот в один прекрасный день некий торговец, часами ожидавший покупателей возле своей лавчонки, зазвал его к себе. Он показал ассистенту из Египетского музея небольшую статуэтку.
Молодой человек сумел сдержаться и придать лицу безучастное выражение. Присев рядом с хозяином лавки на циновку, он принялся торговаться, не выпуская статуэтку из рук. Ученый знал, что фигурка подлинная: об этом свидетельствовала выгравированная на ней надпись. Более того, ее, несомненно, извлекли из гробницы фараона XXI династии.
Торг затянулся. В конце концов ассистент профессора купил статуэтку, но особого восторга при этом не выразил – недвусмысленно дал понять, что ищет что-нибудь более значительное, более ценное.
Еще до наступления вечера его познакомили с высоким арабом в расцвете лет по имени Абд аль-Расул, главой большой семьи. За этой первой беседой последовало несколько других. А когда при очередной встрече араб показал молодому человеку пару-тройку древних редкостей, на этот раз принадлежащих к эпохе XIX и XX династий, сотрудник музея потребовал ареста – молодой ученый был убежден, что нашел вора.
Вместе с некоторыми родственниками Абд аль-Расул был доставлен к мудиру[37] Кены. Дауд-паша лично вел следствие, но сыскалось немало свидетелей, готовых обелить подозреваемого. Все жители деревушки, в которой родился и жил Абд аль-Расул, клялись, что он чист, как и вся его семья, одна из самых старых и уважаемых в общине.
Между тем ассистент, уверенный в своей правоте, успел уже телеграфировать в Каир об успехе. Увидев, что Абд аль-Расул и его родственники освобождены за недостатком улик, он заклинал чиновников снова взять расхитителей под стражу. В ответ судейские только пожимали плечами. Он пошел к мудиру. Паша воззрился на него в недоумении, дивясь нетерпению «франка», и предложил подождать.
Ассистент прождал день-другой, а затем отбил телеграмму в Каир. Муки неопределенности, восточная флегматичность мудира довели его до болезни. Но мудир знал своих людей.
Говарду Картеру мы обязаны нижеследующим рассказом, который археолог записал со слов одного из старейших своих рабочих. В юности египтянин был схвачен как вор и приведен к мудиру. Он очень страшился сурового Дауд-паши и к тому же порядком растерялся, когда вместо суда его доставили в частные апартаменты паши, который – жара стояла страшная – плескался в чане с холодной водой.
