И вот наш свежеиспеченный тридцатилетний доктор филологии Теодор Виганд еще раз — наверно, в последний в своей жизни — стоит, понурив голову, ощущая свою неполноценность и совершенно серьезно думая, не лучше ли ему переменить профессию и изучать медицину. Один из друзей пригласил Виганда в Лондон, и, стоя перед скульптурами из Парфенона в Британском музее, он решил, что должен остаться верным своей тяжелой профессии. К счастью, родители Виганда не испытывали материальных затруднений и смогли поддерживать своего старшего сына. Получив деньги, Виганд вновь отправился в Афины, где его с радостью приняли сотрудники института. Дёрпфельд сразу же поручил ему частичный надзор за раскопками на западном склоне Акрополя. И тут Виганду впервые улыбнулось счастье первооткрывателя: он открыл теменос[61] древнего афинского бога врачевания и относящиеся к нему надписи в засыпанном, колодце. Заслужила ли награду такая счастливая находка? Конечно. И Дёрпфельд попросил Главную дирекцию Института предоставить на следующий год Виганду стипендию на заграничную поездку.
В апреле 1895 года Виганд принял участие в экскурсии на Пелопоннес, которая была организована Дёрпфельдом для старших преподавателей и представителей интеллигенции Германии. Вместе с ними Виганд посетил и острова. При этом Виганду повезло вдвойне: в Лаврионе он получил письмо Главной дирекции с согласием на стипендию в будущем году, а на Эгине среди развалин драма Афины обнаружил мраморную согнутую в локте руку, которая, по всей вероятности, принадлежала одной из фигур на фронтоне храма, а следовательно, относилась к знаменитым эгинетам мюнхенской глиптотеки.
«Счастье, если оно хоть раз придет к тебе, надо не упускать», — сказал себе доктор Виганд. Среди грязных рубашек и носков он контрабандой провез, минуя таможню, один из фрагментов и послал его в Мюнхен в качестве подарка для глиптотеки. Эта согнутая в локте рука должна была подготовить почву для письма, в котором подписавший его сотрудник господина доктора Дёрпфельда на раскопках Акрополя, самостоятельно раскопавший один греческий частный дом в Фалерне (по поручению господина доктора Дёрпфельда), и будущий стипендиат Главной дирекции Германского императорского археологического института, доктор филологии Теодор Виганд почтительно советовал продолжить прежние раскопки Этины, так как целый ряд данных говорит о том, что там можно найти еще очень много интересного. Он не писал, конечно, что археологом мог бы стать только доктор Виганд, но это должно было быть и так ясно каждому разумному читателю его письма.
Однако, к сожалению, ничего из этого не вышло. Все, что получил Виганд из Мюнхена, — это лишь благодарный ответ в сдержанно вежливой форме.
Действительно, нелегко стать значительным археологом и знаменитым человеком, таким, каким хотела бы видеть Виганда его мать! Дёрпфельд был им доволен и лаже очень. Однако, оценивая положительные качества, которыми обладал этот уже немолодой ученик, Дёрпфельд сам был слишком скромен, чтобы понимать его тщеславие. Виганду исполнился 31 год. В этом возрасте Рихард Бон был уже ведущим архитектором в Пергаме, Фабрициус — ординарным профессором древней истории во Фрейбурге. В возрасте 29 лет Бёлау стал директором музея в Касселе, Кристиан Гюлсен — секретарем Института в Риме, Студничка — ординарным профессором археологии. В 28 лет Внламовиц был ординарным профессором в Грейфсвальде, в 26 лет Брюкнер — профессором в берлинской гимназии принца Гейнрнха, а Вольфганг Гельбиг — секретарем Института в Риме и восседал вместе со своей высокородной супругой в вилле Лапте. А Виганд? В 31 год он был еще никем, разве что будущим стипендиатом и скромным подручным Дёрпфельда. В самом лучшем случае его имя привели бы в комментариях к какой-нибудь публикации.
Тщеславие ярким пламенем вспыхнуло в душе Виганда, и он твердо решил не упускать ни малейшего шанса на успех в будущем. Так же усердно, как раньше в Мюнхене и в Берлине, он посещал по вечерам то одно общество, то другое.
У старого Шлимана Виганд побывал уже во время своего первого пребывания в Афинах: теперь следовало расположить к себе знаменитую вдову этого ставшего столь знаменитым человека, ведь и до сих пор в Илио Мелафроне собирались все, кто имел почетное звание или известное имя. Нельзя было забывать и посольство, хотя бы потому, что тот, кто сегодня был всего лишь маленьким атташе, через несколько лет мог стать послом или министром. И затем купечество — фу, это звучит некрасиво, все равно, что «селедка» или «зеленое мыло», лучше было бы сказать: «экономические круги!» И они когда-нибудь могут сыграть важную роль, так как сохраняют всякого рода таинственные связи с людьми, обладающими более высокими званиями. Во всяком случае, они высоко оценивают то обстоятельство, что молодой ученый с безупречным поведением, любезный, блестящий собеседник, если хотите, даже с отличными перспективами на будущее, оказывает им честь, скромно намекая на то, что они имеют возможность стать покровителями наук и искусств.
