На платформе его ожидает вежливый и благожелательный Кекуле, он уже, кажется, смирился с тем, что пришел встречать не Шрадера, а Виганда.
Они садятся в карету Хуманна, на козлах которой рядом с кучером сидит, не шевелясь, словно изваяние, с руками, скрещенными на груди, древний, разодетый, как попугай, кавасс Мустафа. Улица заслуживает лишь одного определения: жалкая. Ведь здесь Хуманн никогда не строил шоссейных дорог. Ехать пришлось почти три часа. По правую сторону возвышаются крутые склоны Микале, по левую — простирается необитаемая наносная равнина Меандра — источник губительной малярии. На полпути — затемненное могучими древними дубами кладбище Гюменеса. Кончается дорога у деревни Калебеш — просторной, спускающейся к ущелью. Тут есть ксенодохия, несколько небольших кафе и ряд мелочных лавок, которые здесь, как объясняет Кекуле, называются бакали.
Западнее деревни возвышается отделенный от подножия горы глубоким ущельем, словно заржавевший, мраморный монолит, круто обрывающийся к югу. По словам Кекуле, его высота 371 метр. Над ним постоянно кружатся орлы. Здесь раньше находился акрополь Приены, это было в то время, когда сам город протянулся у подножия его крутого склона. За деревней живописная тропа ведет по долине речки, так называемой Долине мельниц, так как река эта вращает не менее 12 мельничных колес. Еще 20 минут ходьбы — и турецкое кафе приглашает усталых путешественников отдохнуть. Однако они проходят еще несколько шагов к большому трехэтажному зданию, которое окружает тенистая веранда. Это — дом археологов, который Хуманн приказал построить еще летом на склоне горы, на расстоянии десяти минут хода от раскопок.
Две девочки приветствуют нового гостя и провожают в отведенную ему комнату. Одна — Мария, дочь Хуманна, вторая — ее подруга. Обе свежие, простые и любезные. Пока Виганд умывался и переодевался, Хуманн вернулся с раскопок.
Он совсем не похож на свой бюст в берлинском музее и портрет, которые видел Виганд. Задорная бородка и закрученные кверху усы а ля Наполеон III оказались простой окладистой бородой, подстриженной по немецкой моде. Все еще густые волосы откинуты с очень высокого лба и обнажают, как это и должно быть у тайного советника, типичные залысины. Глаза, такие бодрые на портрете, словно пронизывающие посетителя музея, на самом деле глубоко запали; под ними повисли тяжелые морщинистые мешки. Цвет лица желтоватый, нездоровый. «Он же совсем старик», — испуганно подумал Виганд, быстро подсчитав при этом, что Хуманну всего лишь 56 лет.
— Ну? — спрашивает Хуманн.
Он несколько раздосадован и критически оглядывает своего нового сотрудника. «Хм, — думает он, — этот молодой человек совсем не похож на серьезного ученого из археологического института, и, хотя шрамы от дуэлей не придают ему особой красоты, все же можно сказать, что их владелец не из робкого десятка и не из этих тихоней в очках, которые будут обижаться и упрямиться целую неделю, если не задать им хорошую встряску».
— Так, так, господин доктор Виганд, — продолжает Хуманн, делая упор на ученом звании гостя и хватая его за руку, — смотрите-ка, да у вас совсем не нежная ручка, и не похоже, что вы до сих пор никогда не держали ничего более тяжелого, чем перо или папка с книгами! Значит, вы мой новый археолог, призванный, наконец, придать широкий размах раскопкам, обновить обанкротившуюся лавочку старого Хуманна, а его самого превратить и хорошего археолога?
Виганд громко смеется; он забыл все, что хотел сказать для первого приветствия. Он смеется до тех пор, пока в глазах не появляются слезы, и тогда уже отвечает:
— Если вы так полагаете, господин тайный советник, то должен нам сознаться, что я всего лишь нуль как археолог. Я, можно сказать, ничего не умею. Я только хочу учиться у вас. Вы же знаете мою биографию. Несколько мелочей, которые я нашел для Дёрпфельда под его руководством, — единственная моя практика. А теория? Боже мой, господин тайный советник, вряд ли можно называть филологом того, кто после шестнадцати семестров становится доктором филологии, а потом не узнает своей собственной диссертации, так как большая ее часть вышла из-под пера его руководителя Студички.
— Ага, — отвечает Хуманн, — неплохо. Вы, кажется, не страдаете тщеславием. Это редкое явление среди филологов да и среди археологов тоже. Вы, говорите, не филолог? Прекрасно. Тогда мы могли бы неплохо сработаться друг с другом. Вы не честолюбивы?
— Весьма честолюбив, господин тайный советник. Это звучит смешно и довольно нахально в моем возрасте. 31 год прожит впустую. Однако я надеюсь многого добиться и сделать себе имя, господин тайный советник.
— Ну вот что, Виганд. Прекратите именовать меня господином тайным советником! Я еще не так стар и не достоин подобного уважения. Итак, за доброе сотрудничество! Между прочим, играете ли вы в скат?
— Охотно, но плохо. В большинстве случаев проигрываю!
